Страница 10 из 82
Когда всё было готово, мы спрятались за старыми гаражами возле школы. Остальные шушукались и давились от смеха, предвкушая момент, а во мне вдруг зашевелилась мерзкая, отвратительная совесть. "Ксюша, это слишком низко. Это жестоко," — прошептал внутренний голос. Я прикусила губу, уже решая отменить всё и просто убежать, но не успела. Игнат появился. Он шёл такой светившийся от надежды, нёс в руках скромный, но явно тщательно выбранный букет дешёвых ромашек, а его глаза светились. У меня сердце сжалось от ревности и боли за него одновременно. Значит, вот как? Цветочки для Машеньки? Повёлся, наивный придурок. В этот момент меня обуяла такая злость — на него, на Машу, на себя, — что я перестала соображать.
Игнат остановился, неловко сжимая рюкзак и цветы, ища "Машу" глазами. Тут мы вышли: целая толпа, всем классом, и начали ржать так громко, как будто мир закончился. Я стояла в центре, смеясь громче всех, глядя ему прямо в глаза. Вот чего я не ожидала, так это его взгляда. Он был направлен только на меня. Это была такая жгучая, испепеляющая ненависть, такая невыносимая боль, унижение и разочарование, адресованные мне лично, что мой смех тут же оборвался, превратившись в беззвучный хрип.
Он ничего не сказал. Тихий и скромный, он просто разжал пальцы, и букет ромашек упал в лужу. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Мне даже показалось, что я увидела, как он торопливо вытер рукавом влагу с глаз.
Я вернулась домой, чувствуя, как внутри всё покрылось коркой льда. Вечером, трясущимися от ужаса руками, я написала ему короткое, скомканное сообщение с извинениями. В ответ пришло: "Я так сильно тебя ненавижу. Ты — мразь. Если ты сдохнешь, я не приду на твои похороны, даже не расстроюсь". От этих слов, сказанных его голосом, у меня волосы встали дыбом. Он никогда, никогда не говорил мне таких страшных вещей. Я заблокировала его номер и, плача от стыда и сожаления, отправилась в душ. Глупая, глупая четырнадцатилетняя дурында. Теперь я его точно потеряла. Он никогда не простит. Стоя под струями горячей воды, чтобы заглушить рыдания, я дала себе торжественное обещание: если судьба даст нам хотя бы один, ничтожный шанс, я никогда его не отпущу. Я изменюсь. Я больше никогда не буду такой, какой была все эти годы.
####
Сквозь оглушающий, липкий сон, полный пульсирующей темноты, я слышу какой-то шум. Голова ужасно болит, кажется, череп вот-вот лопнет, тошнота поднимается к горлу, а глаза словно налиты свинцом.
— Ууу... Как же голова болит, — тихо, жалко простонала я, пытаясь нашарить рукой тумбочку. — Мама... Мам... Принеси таблетку и воды... И может, мороженого?
— Лекарства в аптечке. Как-нибудь сама давай, — раздался резкий, ледяной голос прямо над ухом.
Я мигом открыла глаза и резко села, что было колоссальной ошибкой. В глазах потемнело, и голова тут же отозвалась дикой, тупой пульсирующей болью. Я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Я не в своей комнате. В воздухе пахнет дорогим мужским одеколоном, деревом и кофе. Передо мной стоял Игнат. Он был в тёмных брюках, без пиджака, а его торс под белой рубашкой выглядел невероятно сильным. Он скрестил могучие руки на груди, и от его позы веяло напряжением.
— Что? А... Ты... Ты как здесь? Где я? — тихо, сдавленно спрашиваю я, чувствуя, как голос дрожит от шока и осознания.
— Алкоголичка. Не умеешь пить — так какого хрена берёшься? Я не твоя мать и не прислуга. — цедит он сквозь зубы, прожигая меня взглядом, полным презрения, и резко, не дожидаясь ответа, выходит из комнаты. Дверь закрывается с тихим, но твёрдым щелчком.
Мои щёки заливает краска. Жар стыда обжигает кожу от ушей до шеи. Чёрт возьми, так это был не кошмарный сон? Я действительно вчера напилась, как последняя курица, и поехала к Игнату? О, Господи, какой позор! Позорище, которое нельзя смыть! Я начинаю массировать виски пальцами, отчаянно пытаясь собрать осколки воспоминаний.
Помню шумный, тёмный бар, виски со льдом, караоке. Дальше — такси, жгучую, несправедливую ненависть к нему, твёрдое, пьяное намерение наконец-то высказать ему всё и, возможно, разбить его... пухлое лицо. Я ведь правда не интересовалась его жизнью после школы. Боже мой, кто бы мог подумать, что этот неуклюжий пухляш вырастет в такого сексуального, брутального, мужика. Его тело, его взгляд, его уверенность...
Я зажмуриваю глаза, и картинки, как плёнка, которую заклинило, медленно мелькают в голове: его особняк, огромный, с мраморными колоннами. Охрана, которая не пропускает меня, моя пьяная, истеричная злость. Он выходит и мы оба замираем, шокированные. Я чуть слюной не подавилась, не веря, что это он, что перед мной не призрак из прошлого, а реальный мужчина. От его пронзительного, властного взгляда мне хотелось провалиться. Его глаза пробежались по моей слишком короткой юбке, задержались на моих ногах, и я почувствовала себя неуверенной, глупой девчонкой. Дальше мы начинаем говорить... ругаться... он что-то говорит, я кричу в ответ... и...
Я резко распахиваю глаза, хватаясь за горло. Где тут можно найти мыло и верёвку? Я вспоминаю запах алкоголя и желчи. Я, мать вашу, блеванула прямо на его дорогую обувь! А после всё провалилось, как в туман. Почему, ну почему мой мозг не стёр именно этот, самый унизительный момент?! Ксюша, ты не просто идиотка, ты национальное бедствие! Что он теперь подумает? Он и так меня ненавидел, а теперь? Я сжимаю одеяло, а потом с внезапной решимостью откидываю его в сторону. Терять мне всё равно нечего. Встаю на ноги, потягиваюсь. Рубашка. Его белая, дорогая, слишком большая, но удивительно мягкая рубашка. Она красиво сидит на мне. Всегда мечтала... Стоп! Какого хрена на мне его рубашка?! Где, чёрт возьми, моя одежда?!