Страница 74 из 82
— Нормально, — глухо, бесцветно ответила я. — Как у всех. Ничего особенного.
Аглая, с ее блестящим дипломатическим образованием и отточенной женской интуицией, всегда читала людей как открытые книги. Дежурная улыбка мгновенно исчезла с ее ярких, накрашенных красной помадой губ. Она хищно прищурилась, внимательно, как рентгеном, посмотрев на мое осунувшееся, бледное лицо без грамма макияжа.
— Так, — её светский тон резко изменился, став жестким и по-деловому безапелляционным. Она решительно взяла меня под руку, не терпя возражений. — «Нормально» — это когда глаза блестят от счастья и бриллианты на пальцах сверкают так, что слепят. А у тебя взгляд, как у человека, который только что чудом сбежал с собственного расстрела.
— Аглая, правда, всё в порядке, я просто устала с дороги и…
— Никаких «просто», Волкова, — жестко отрезала она, разворачивая меня в сторону ближайшей уютной кофейни с большими панорамными окнами. — Можешь врать глянцевым журналам и своему отцу, но только не мне. Мы сейчас идем пить самый крепкий двойной эспрессо, есть самые вредные, калорийные круассаны, и ты выложишь мне всё, что этот самодовольный придурок Громов успел натворить за эти полгода. Пошли!
Сопротивляться напору Демидовой было абсолютно бесполезно, да я, если честно, и не хотела. Впервые за долгое, одинокое время мне отчаянно захотелось, чтобы рядом был кто-то из прошлой жизни. Кто-то, кто выслушает меня не как лечащий врач, не как сухой юрист, а просто как нормальная, живая подруга.
За маленьким столиком в уютной лондонской кофейне одуряюще пахло свежей французской выпечкой, корицей и дорогим кофе. Дождь монотонно барабанил по панорамным окнам, надежно скрывая от нас серую городскую суету.
Я только что закончила свой длинный, сбивчивый рассказ. Я вывалила на нее всё, не утаивая деталей: от первого дня нашего холодного, фиктивного брака и избиения в лифте, до реабилитации и той злополучной встречи с Аней на пороге дома у моря. Я рассказала ей даже о его внезапном визите в Лондон и его словах о любви.
Аглая молча, напряженно хмурясь, задумчиво потягивала через соломинку свой яркий фруктовый коктейль, который заказала вместо кофе. Когда я, окончательно выдохшись, замолчала, она с силой втянула в себя остатки напитка и раздраженно, громко цокнула языком.
— Ц-ц-ц… Громов. Ну какой же феерический, клинический, непроходимый кретин, — Аглая с возмущением, чуть ли не с отвращением отодвинула от себя пустой бокал. — Нет, я всегда знала, что у наших зажравшихся московских мажоров бывают серьезные проблемы с эмпатией, но чтобы настолько быть слепым… Ксюша, послушай меня внимательно: ты абсолютно, на двести процентов правильно поступила, что уехала. Даже не смей сомневаться в себе! Давать ему шанс просто потому, что он вдруг, спустя полгода ада, «прозрел» и понял, кого потерял? Еще чего. Пусть страдает.
Я тяжело, со свистом выдохнула, обхватив горячую керамическую чашку обеими дрожащими руками.
— Знаешь, Глаша… иногда мне кажется, что это уже не просто старая обида. Иногда мне кажется, что во мне говорит обычная, глупая женская гордыня. Он ведь правда искренне старался там, на реабилитации. Он вытащил меня. А я уперлась, как овца, и…
— Стоп! — Аглая властно выставила вперед изящную ладонь с идеальным бордовым маникюром, резко прерывая мой поток самобичевания. — Какая к черту гордыня? Волкова, очнись! Это называется базовое, здоровое самоуважение! Ты слишком долго позволяла втаптывать себя в грязь и вытирать об себя ноги. Мужик накосячил — причем накосячил по-крупному, так, что сломал тебе жизнь, — так пусть теперь сам, своими ручками, исправляет свои косяки! Ты в отчаянии попросила звезду с неба? Шикарно! Гениально! Значит, пусть достает эту чертову звезду. А как именно он это сделает — это уже исключительно его мужские проблемы. Хоть Илону Маску лично звонит, хоть сам в космос на ракете летит. Твое дело сейчас — сидеть ровно, пить кофе и смотреть, как он потеет и выворачивается наизнанку.
Я невольно, искренне улыбнулась. От такой безапелляционной, железобетонной уверенности Аглаи на душе действительно, физически стало легче. Она умела мастерски расставлять всё по своим местам так, что любые мои страхи и сомнения вдруг казались мелкими и смешными.
Мы заказали еще по чашке горячего кофе и плавно перешли на другие, более легкие темы. Аглая увлеченно рассказывала о последних московских сплетнях, о своих зарубежных стажировках и амбициозных рабочих проектах, а я жадно, как губка, слушала, наслаждаясь этой нормальной, простой, человеческой беседой без драм и надрыва.
В какой-то момент Аглая вдруг замолчала на полуслове, подперла острый подбородок рукой и очень внимательно, по-дизайнерски прищурившись, посмотрела на мои отросшие, тускло-черные волосы, наспех собранные в небрежный, скучный хвост.
— Так, а теперь поговорим о главном, — её тон стал заговорщицким и интригующим. — Нам нужно срочно, прямо сегодня, сходить в хороший салон. Твой лондонский сплин — это, конечно, очень концептуально для стихов, но этот мрачный цвет делает тебя похожей на грустное, больное привидение из викторианской эпохи. Тебе не идет.
Я машинально, смущенно потрогала сухие кончики волос.
— Я не знаю… Игнат как-то, в самом начале, сказал, что мой старый стиль — это нелепый подростковый бунт, клоунада. Я тогда сгоряча, от обиды, всё закрасила в черный, а сейчас вроде уже и привыкла быть такой… незаметной. Серой.
— Игнат сказал? Серьезно? — Аглая картинно, с неподдельным ужасом закатила глаза к потолку. — Ксюш, Громов — идиот с напрочь атрофированным чувством вкуса и стиля, мы это уже выяснили пять минут назад. Какой, к черту, подростковый бунт? Твои фиолетовые волосы — это была настоящая бомба! Это был твой уникальный, личный бренд. Ты даже не представляешь, как я всегда, с самого детства, втайне тобой восхищалась.
Я искренне удивленно, не веря своим ушам, подняла на неё глаза.
— Серьезно? Ты?