Страница 68 из 82
Глава 29. Игнат.
Пробуждение было удивительно, пугающе мягким. Впервые за долгие, выматывающие месяцы я открыл глаза без давящего, удушающего чувства вины и липкой тяжести в груди. В полутемной спальне отчетливо пахло морем, прохладной утренней свежестью из приоткрытого окна и чуть уловимым, сладковатым ароматом бордовых роз, которые я с надеждой поставил вчера в вазу.
Память мгновенно, яркими вспышками услужливо подкинула кадры минувшей ночи: её горячая, бархатная кожа под моими пальцами, её тихие, срывающиеся, доводящие меня до исступления стоны, её робкое доверие, которое я так долго и мучительно собирал по мелким крупицам. Мы наконец-то, черт возьми, сломали эту бетонную стену. Мы перешли ту опасную черту, за которой кончалась наша взаимная ненависть, боль и отчаяние, и начиналось нечто совершенно новое, невероятно хрупкое, но, я был уверен, — настоящее.
Не открывая глаз, с глупой, счастливой улыбкой на губах, я потянулся рукой на соседнюю половину, ожидая коснуться теплого, изящного плеча Ксюши. Я хотел притянуть её к себе, уткнуться носом в её волосы и прошептать, что теперь всё точно будет по-другому.
Пусто.
Гладкая простыня под моей широкой ладонью была абсолютно, безжизненно холодной.
Я резко, как от удара током, открыл глаза и сел на постели. В спальне её не было. На спинке резного стула, где она обычно оставляла свои вещи, не висел её любимый шелковый халат. Кровать была аккуратно, почти педантично заправлена с её стороны, словно там никто и не спал.
— Ксюш? — хрипло позвал я со сна, торопливо натягивая спортивные штаны. Голос прозвучал глухо в тишине комнаты.
Наверное, она проснулась раньше и ушла на кухню варить свой любимый кофе. Или, возможно, вышла на террасу, чтобы полюбоваться рассветом над морем.
Я быстро вышел в залитую утренним, холодным светом гостиную, на ходу привычным жестом приглаживая растрепанные волосы.
— Фиал... — слово застряло у меня где-то глубоко в горле, намертво перекрыв дыхание, превратившись в сиплый, беззвучный выдох.
Посреди гостиной стояла женщина. Но это была не моя жена.
Это была Аня.
Шок ударил по оголенным нервам с такой сокрушительной силой, что я на секунду банально забыл, как дышать. Деревянный пол под ногами словно накренился. Аня стояла передо мной в своем знакомом светлом пальто, судорожно сжимая в руках небольшую дорожную сумку. Её глаза были заплаканными, красными, а лицо бледным и осунувшимся.
— Игнат... — судорожно выдохнула она, и в её голосе задрожали невыплаканные слезы.
Мой заторможенный после сна мозг наотрез отказывался обрабатывать эту сюрреалистичную картинку. Как она здесь оказалась? Каким образом? Кто, мать вашу, дал ей этот засекреченный адрес?
Но все эти вопросы были лишь далеким фоновым шумом, потому что ледяная паника уже начала острыми когтями сжимать мое горло. Где Ксюша?
Я обвел диким, безумным взглядом гостиную, заглянул на кухню, осмотрел коридор. В доме стояла мертвая, стерильная тишина. Ксюши не было нигде. И её вещей, её обуви в прихожей — тоже.
После нашей волшебной ночи, после того трепета, абсолютного откровения и близости, в которых мы растворились без остатка, я был искренне уверен, что мы вышли на совершенно новый, чистый уровень. Я был готов бросить весь этот проклятый мир к её ногам, умолять о прощении всю свою оставшуюся жизнь, доказывать ей каждый божий день, что я изменился. А вместо этого... вместо этого я стоял посреди пустой, выстывшей гостиной лицом к лицу с призраком своего давно умершего прошлого.
И именно в эту самую секунду, глядя на Аню — на ту самую нежную женщину, ради которой я когда-то был готов пойти против своей властной семьи, которую я годами называл своим единственным «светом» и «тихой гаванью» — я вдруг почувствовал, как внутри меня всё замирает.
Весь тот изматывающий хаос, который безжалостно разъедал мою душу долгими месяцами, внезапно улегся. Буря стихла, оставив после себя кристально чистую, звенящую, абсолютную ясность.
Я смотрел на её милое, заплаканное лицо и не чувствовал ровным счетом ничего. Ни былого трепета, ни щемящей боли, ни тоски, ни мужского желания защитить и укрыть от невзгод. Я переболел ею. Окончательно и бесповоротно. Моя когда-то сильная любовь к Ане осталась там, далеко в прошлой жизни, и полностью сгорела в огне того персонального ада, который я сам же и устроил для своей законной жены.
А вот внезапное исчезновение Ксюши... Её отсутствие било по мне с такой чудовищной, сокрушительной силой, что темнело в глазах. Я понял это так отчетливо, так остро, как никогда раньше.
Я люблю Ксюшу.
Люблю не из чувства тяжелого долга, не из-за выматывающего чувства вины за те физические и моральные страдания, что я ей причинил. Я до безумия люблю эту колючую, гордую, невероятно сильную женщину, которая смогла восстать из пепла, которая заново научилась ходить. И мысль о том, что она ушла именно сейчас, в это утро, после того, что между нами было ночью, выворачивала меня наизнанку, дробила кости.
Аня, видимо, приняла мое оцепенение и молчание за радость от долгожданной встречи. Она с глухим стуком бросила сумку на пол, порывисто бросилась ко мне и попыталась обвить тонкими руками мою шею, потянувшись к моим губам.
Я среагировал инстинктивно, как на угрозу. Мои руки жестко, как тиски, но без лишней грубости перехватили её запястья прямо в воздухе. Я остановил её на полпути и мягко, но абсолютно непреклонно отстранил от себя, делая широкий шаг назад.
— Игнат? — Аня растерянно моргнула, её губы мелко задрожали от непонимания. — Что такое? Я... я знаю, что была неправа, когда ушла. Господи, я была такой идиоткой! Я попыталась жить без тебя в Москве и поняла, что мне так невыносимо плохо. Я просто не могу дышать, когда тебя нет рядом.
Она сделала еще один неуверенный шаг ко мне, заглядывая в глаза с отчаянной, щенячьей мольбой.
— Мы сможем всё это преодолеть, слышишь? Я готова терпеть скандалы, агрессию прессы, угрозы твоего отца, что угодно. Мы будем вместе. Ты просто тихо разведешься с ней, как только уляжется шум вокруг её травмы, и мы всё начнем сначала. Как и хотели! Я всё-всё тебе прощу...
Я смотрел на нее сверху вниз и слушал эти слова, которые еще полгода назад показались бы мне величайшим, немыслимым счастьем и спасением. А сейчас они звучали для меня как чужой, бессмысленный, заученный текст. Я больше не был тем Игнатом. Тот Игнат умер.