Страница 67 из 82
Игнат не знал, что эта ночь — наше красивое, молчаливое прощание. Он искренне думал, что мы только начинаем наш путь заново, с чистого листа, а я знала, что это наш абсолютный финал. Точка в конце затянувшегося романа. Но впервые за очень, очень долгое время я чувствовала себя не сломленной жертвой обстоятельств, а человеком, который сам, твердой рукой пишет свою историю. И этой ночью, в кольце его рук, я позволяла себе быть счастливой.
Мы чуть отстранились, и Игнат, глядя мне прямо в глаза, сделал попытку заговорить серьезно. Он приоткрыл рот, собираясь сказать что-то важное, что-то слишком глубокое — я видела, как напряглись его острые скулы, как он судорожно искал правильные слова для очередного, выстраданного признания.
— Ксюш, послушай, я должен тебе сказать... После того, как Аня ушла, я многое понял. Я понял, что всё это время... — тяжело начал он.
— Тсс, — я мягко, но решительно приложила указательный палец к его губам, пресекая любые попытки устроить этот вечер душевных откровений и исповедей.
Мне категорически не нужны были его объяснения. Мне не нужны были его оправдания, анализ прошлых ошибок или очередные попытки словесно «исправиться». В этот хрустальный момент любые слова, даже самые искренние, казались бы фальшивыми и грязными.
— Замолчи, Игнат, — прошептала я, глядя в его потемневшие глаза. — Просто... помолчи. Давай без слов.
Он замер на секунду, глядя на меня с легким замешательством, пытаясь прочитать мои мысли, а затем плавно сменил тактику. Его руки, до этого осторожно и бережно державшие меня, вдруг начали двигаться с совершенно иной, гипнотической нежностью. Он мгновенно сменил тон, на моих глазах превратившись в того самого властного мужчину, который умеет подчинять, сводить с ума и соблазнять без единого сказанного слова.
— Как скажешь, — выдохнул он мне прямо в чувствительную кожу на шее. Его голос теперь звучал как низкий, вибрирующий, первобытный рокот крупного хищника. — Молчу.
Его горячие губы коснулись пульсирующей точки за моим ухом, и я невольно, со слабым стоном выгнулась навстречу этому прикосновению.
— Какая же ты красивая, — горячо шептал он, осыпая влажными, жадными поцелуями мою ключицу. — Пантера... Моя гордая, своенравная, невероятная пантера. Ты даже не представляешь, как долго я хотел просто смотреть на тебя... смотреть всю ночь.
Игнат целовал меня медленно, томительно, очень аккуратно, словно всё еще боясь, что я рассыплюсь от одного его неверного, слишком резкого движения. Он был трепетным, почти робким, каждым своим новым прикосновением, каждым скольжением пальцев безмолвно спрашивая у меня разрешения продолжить. Его руки медленно скользили по моей обнаженной спине, вырисовывая невидимые узоры вдоль позвоночника, и это было настолько интимно, настолько остро, что перехватывало дыхание до черноты перед глазами.
Комната была наполнена лишь тихим потрескиванием дров в камине, нашим сбившимся дыханием и густым, дурманящим ароматом бордовых роз, которые он утром поставил в вазу на столе.
Тихие, несдержанные стоны вырывались из моего горла сами собой, когда его губы касались наиболее чувствительных мест. Мы двигались в едином такте, осторожно и нежно, стирая в пыль все те железобетонные стены обид, контрактов и ненависти, что возводили между собой годами. Это совершенно не было похоже на тот грубый, животный напор, который я знала за ним раньше, в Москве. Это было настоящее, глубокое слияние двух раненых душ, прошедших через свой персональный ад. Каждый его горячий вдох на моей коже, каждый стон, эхом отражающийся в ночной тишине комнаты, казался чем-то сакральным. Мы любили друг друга так, будто от этого зависела сама наша жизнь — бесконечно бережно, чувственно, доводя друг друга до сладкой дрожи.
Когда всё наконец стихло, и камин превратился в тлеющие угли, мы уснули прямо на диване, намертво сплевшись в один неразрывный узел. Игнат спал крепко, ровно дыша мне в макушку, а его тяжелая, сильная рука защищающим, собственническим жестом лежала на моем бедре.
Под утро, когда небо за окном только начало светлеть, я резко проснулась от странного, чужеродного шума.
Где-то в глубине нашего дома, со стороны прихожей, глухо хлопнула тяжелая входная дверь. Затем по деревянному полу раздались легкие, неуверенные шаги. Я замерла, прислушиваясь. Игнат продолжал крепко спать рядом, его грудь мерно вздымалась, дыхание было спокойным.
Стараясь не издавать ни звука, я осторожно выбралась из-под его руки. Накинув на плечи холодный шелковый халат и туго затянув пояс, я босиком вышла из гостиной. В доме было зябко, утренние, промозглые сумерки окрашивали всё пространство в тревожные синеватые тона.
Подойдя к коридору, ведущему к входной двери, я непонимающе нахмурилась. Сердце забилось быстрее. Кто вообще мог приехать сюда? В такую несусветную глушь, на самый край обрыва, да еще и так рано?
Я сделала несколько шагов, повернула щеколду и распахнула внутреннюю дверь прихожей.
На пороге, озаренная первыми, холодными лучами рассвета, стояла молодая женщина. Красивая, хрупкая блондинка с огромными голубыми глазами. Её глаза, опухшие от слез, покрасневшие и расширенные от шока, встретились с моими.
Воздух выбило из легких. Мир вокруг на секунду остановился, а затем с грохотом рухнул мне под ноги.
Господи...
Это ведь была она. Та самая испуганная девушка, которую я тогда, казалось, в прошлой жизни, спасла на ночной трассе.
Пазл в голове сложился с оглушающим хрустом. Неужели она и есть та самая Аня? Та самая великая, чистая, единственная любовь Игната, ради которой он был готов на всё? Девушка, которую он отпустил?
В руках она до побеления костяшек сжимала небольшую дорожную сумку, а весь её измученный, потерянный вид красноречиво говорил о том, что она проехала сотни километров в никуда, просто чтобы оказаться здесь. Вернуться к нему.