Страница 64 из 82
Глава 27. Ксюша.
Кабинет главного реабилитолога престижной частной клиники был до краев залит ярким, почти слепящим весенним светом. Солнечные лучи танцевали на глянцевых поверхностях, а в воздухе кружились мелкие золотистые пылинки. Я сидела на высокой медицинской кушетке, расслабленно свесив ноги в новеньких кроссовках, и в звенящей тишине слушала, как шуршат плотные страницы моей внушительной, пухлой медицинской карты. Воздух в кабинете, пахнущий дорогим антисептиком и свежесваренным кофе, казался удивительно легким, почти невесомым.
Доктор — пожилой, грузный мужчина с проницательным, умным взглядом поверх очков в роговой оправе — медленно закрыл папку. Он аккуратно отложил документы на край стола, снял очки, потер переносицу и, наконец, посмотрел на нас с Игнатом с искренней, широкой и абсолютно неформальной улыбкой.
— Ну что ж, Ксения Олеговна. Детальный мануальный осмотр, последние результаты МРТ, ваши анализы и сегодняшние функциональные тесты говорят сами за себя. Мне, признаться, даже не к чему придраться, — он с видимым удовольствием откинулся на спинку глубокого кожаного кресла. — Я вас официально поздравляю. Вы полностью, абсолютно здоровы. Ваш организм восстановился на все сто процентов. Никаких ограничений больше нет.
Я замерла на секунду, а затем шумно, прерывисто выдохнула. В этот самый момент я почти физически почувствовала, как огромная, тяжеленная бетонная плита, давившая на мою грудь и не дававшая дышать все эти долгие, черные месяцы, окончательно треснула и рассыпалась в мелкую пыль.
— Если быть с вами до конца честным, это поразительно, — продолжал врач, одобрительно качая седой головой. — Учитывая крайнюю тяжесть вашего изначального состояния, интоксикацию и глубокую атрофию мышц, я закладывал на полную реабилитацию минимум год. И это при самых оптимистичных прогнозах. Редко кто способен восстановиться за такой рекордно короткий срок, да еще и с такими блестящими показателями. Ваша сила воли — это медицинский феномен. Но, будем честны...
Доктор перевел многозначительный взгляд на Игната, сидящего рядом со мной на стуле для посетителей.
— ...без такой колоссальной, круглосуточной поддержки это было бы просто невозможно. Вы с супругом — невероятные молодцы. Я наблюдал за вами на промежуточных приемах. Вы сработали как идеальный, безупречно слаженный механизм. Настоящая команда. Редкий случай в моей практике, когда близкий человек так включается в процесс.
При слове «команда» я почувствовала, как большая, неизменно горячая ладонь Игната накрыла мою руку, спокойно лежащую на прохладном крае кушетки. Он уверенно, по-хозяйски переплел свои пальцы с моими, крепко сжав мою ладонь. А затем, ничуть не смущаясь присутствия постороннего человека в кабинете, медленно поднес мою руку к своему лицу и оставил на костяшках долгий, трепетный, обжигающе нежный поцелуй. От его губ исходило то самое тепло, которое еще полгода назад заставило бы мое сердце биться в истерике, а тело — инстинктивно отшатнуться с брезгливостью.
Сейчас же я просто спокойно, ровно, без малейшей попытки вырваться или огрызнуться, приняла этот интимный жест. Я даже не отвела взгляд.
— Спасибо вам, доктор. За всё, — голос Игната звучал ниже обычного, слегка хрипло, но в нем открыто вибрировала нескрываемая, глубокая, почти собственническая гордость. Гордость за меня. За то, что я выжила и справилась.
Попрощавшись и забрав выписки, мы вышли из кабинета в светлый, просторный коридор клиники.
Я шла сама.
Без опоры, без ненавистной ортопедической трости, без его крепкой, поддерживающей руки на моей талии. Мои кроссовки твердо, ритмично и уверенно ступали по светлому, блестящему керамограниту. И это самое базовое, самое обыденное человеческое действие — просто ровно идти на своих двоих, чувствуя силу в каждой мышце — сейчас казалось мне величайшим, немыслимым чудом. Я смаковала каждый свой самостоятельный шаг.
Мы действительно стали той самой «командой» за эти прошедшие пять месяцев. Жизнь в уединенном доме у бушующего моря, вдали от ядовитой Москвы, родителей и фальшивых друзей, безжалостно стерла с нас всю лишнюю, наносную шелуху, обнажив самую суть. Я больше не отталкивала его ядовитыми, колкими фразами — на это просто не оставалось ни сил, ни желания. А он... он больше не строил из себя всемогущего, циничного хозяина жизни, упивающегося своей властью.
Я никогда до конца своих дней не забуду те первые недели в домашнем спортзале. Эти изматывающие, садистские, физически невыносимые тренировки, когда каждая, даже самая мелкая мышца кричала от дикого перенапряжения, а суставы, казалось, горели в адском огне. Были моменты чернейшего, беспросветного отчаяния. Моменты, когда я ломалась. Я падала на жесткие спортивные маты, захлебываясь истеричными слезами, до крови кусала губы, срывала голос, крича ему в лицо, что больше не могу. Что всё это бесполезно. Что я навсегда, до конца жизни останусь жалкой, беспомощной калекой.
Игнат был рядом в каждую из этих секунд.
Когда я окончательно ломалась от бессилия и боли, он садился прямо на пол спортзала, не обращая внимания на пот и слезы. Он притягивал меня к себе, намертво стискивал в объятиях и укачивал, как маленького, испуганного ребенка, судорожно зарываясь лицом в мои волосы и раз за разом упрямо шепча, что я справлюсь, что я самая сильная.
А когда он видел, что мои слезы переходят в опасную, засасывающую апатию — он мгновенно менялся. Его сочувствие испарялось. Он становился жестоким, безжалостным, хладнокровным тренером. Он возвышался надо мной, кричал, дразнил, откровенно провоцировал, намеренно задевал за самое живое, сыпал жесткими словами. Он специально, хирургически точно вызывал во мне ту самую обжигающую, первобытную злость, которая заставляла меня до скрежета стиснуть зубы, послать его к черту и сделать еще один, невозможный, шатающийся шаг. Лишь бы доказать ему, что я не сдамся.
Он буквально вытащил меня с того света, из той комнаты, а потом своими собственными руками заново научил ходить.
За эти полгода изоляции он несколько раз пытался завести тот разговор. Пытался разрушить возведенную мной невидимую стену. Он порывался объяснить свои чувства, пытался рассказать о том, что именно надломилось и изменилось в нем после моего отравления. Я видела это в его потемневших глазах, в том, как он задерживал дыхание, когда я была слишком близко. Но я мягко, вежливо, но абсолютно непреклонно обрывала его на полуслове и отказывалась это обсуждать.