Страница 62 из 82
Глава 26. Ксюша.
Я сидела в глубоком кожаном кресле у огромного панорамного окна, с трудом подтянув к груди непослушные, затекшие ноги, и неотрывно смотрела, как тяжелые, свинцовые волны с яростным грохотом разбиваются о скалистый берег. Небо над морем было таким же беспросветно-серым, низким и тяжелым, как мои собственные мысли. В ушах на максимальной, оглушающей громкости играла музыка, надежно отрезая меня от звуков этого чужого дома, от шума прибоя и, самое главное, от пугающего присутствия Игната за стеной.
Знакомый до боли голос певицы проникалюл прямо под кожу, минуя все выстроенные барьеры, и безжалостно вытаскивал наружу ту самую, наивную шестнадцатилетнюю Ксюшу. Ту самую глупую, влюбленную девочку, которая когда-то мелким, убористым почерком исписала синий дневник до самой последней страницы, пряча его под матрасом.
Просто трудный возраст, смятая постель
Ну а плакать лучше в дождь или в метель
Чтоб никто и не подумал, что слаба
В шестнадцать лет твоя душа, твоя душа
Каждое слово, каждый аккорд били наотмашь, точно попадая прямо в открытую, кровоточащую рану.
А помнишь небо, помнишь сны о молчаньи?
Юное тело в голубом одеяле
Помнишь, как мы умирали в прощаньи?
Сердце застыло
Уже не мечтаю (Мечтаю)
Уже не мечтаю (Мечтаю)
Знаешь, это тело только для тебя
Ну и что, что возраст — он не навсегда
Я пишу тебе письмо текстом сырым:
«Я жду тебя. Твоя МакSим»
А помнишь небо, помнишь сны о молчаньи?
Юное тело в голубом одеяле
Помнишь, как мы умирали в прощаньи?
Сердце застыло (Застыло)
А помнишь небо, помнишь сны о молчаньи?
Юное тело в голубом одеяле
Помнишь, как мы умирали в прощаньи?
Сердце застыло (Застыло)
Уже не мечтаю (Мечтаю)
Уже не мечтаю (Мечтаю)
Я проплакала почти всю прошедшую ночь. До рези в глазах, до нехватки кислорода. Абсолютно беззвучно, до крови кусая край перьевой подушки, чтобы Игнат, чутко спящий в соседней комнате, не дай бог не услышал моих жалких, рваных рыданий. Мои веки до сих пор невыносимо горели, лицо казалось стянутой маской, а в пересохшем горле стоял жесткий, царапающий ком из невысказанных слов.
Вчерашний короткий, тихий разговор стал той самой контрольной пулей в голову, которая хладнокровно добила мои последние, самые потаенные и жалкие иллюзии.
«Она была для меня всем. Я действительно очень её любил. Я отпустил её, чтобы не тянуть за собой на дно».
Эти безжалостные слова крутились в воспаленном мозгу на бесконечном, пыточном повторе. Игнат ведь искренне хотел быть честным со мной. Он хотел сказать, что всё осталось в прошлом, что он перевернул эту страницу, но вместо этого... вместо этого он с пугающей ясностью показал мне всю глубину своей личной трагедии. Он пожертвовал своей единственной любовью ради неё самой. Он отпустил Аню не потому, что разлюбил, а именно потому, что любил её по-настоящему: бережно, глубоко, жертвенно. Он хотел защитить её от той грязи, в которую превратилась его жизнь из-за нашего брака.
А что в этом раскладе оставалось мне? Какая роль была отведена мне?
Как бы я ни отнекивалась, как бы агрессивно ни отрицала очевидное, как бы ни скалилась на него, трусливо прячась за толстой бетонной стеной из едких фраз и колючих взглядов... горькая, унизительная правда заключалась в том, что я продолжала его любить. Несмотря на все бесконечные унижения. Несмотря на его демонстративные измены в нашем вылизанном московском пентхаусе. Несмотря на ту чудовищную ночь в ночном клубе, где мой синий дневник, моя обнаженная душа, валялся в луже алкоголя под ногами смеющейся толпы...
Моя искореженная, изломанная, растоптанная душа всё равно, вопреки любому здравому смыслу, тянулась к нему. Как сломанный подсолнух тянется к солнцу. И когда мы оказались здесь, в этом тихом, изолированном доме у холодного моря, когда он вдруг перестал быть жестоким палачом, когда его горячие руки касались моего искалеченного тела с такой обжигающей, невыносимой бережностью... где-то там, на самом темном дне моего сознания, предательски затеплилась жалкая, крошечная, уродливая надежда. Надежда на то, что, может быть, хотя бы капля искренней симпатии ко мне в нем всё же есть. Что я не просто обуза.
Вчера эта надежда сгорела дотла. Остался только едкий, серый пепел.
Теперь всё стало предельно, кристально ясно. Наш навязанный брак был катастрофической, грандиозной, фатальной ошибкой с самой первой секунды. И мы оба в равной степени виноваты в том, что позволили обстоятельствам себя сломать. Мы повелись на грязные, циничные махинации наших амбициозных родителей, как слепые, беспомощные котята. Если бы мы только нашли в себе силы нормально поговорить тогда, в самом начале... Если бы мы не ощетинились друг на друга, пытаясь ударить побольнее.
Но, несмотря на всю выжигающую изнутри боль, этот непрекращающийся кошмар дал мне невероятно много. Я словно очнулась от долгого, летаргического сна.
Во-первых, я наконец-то увидела истинное, уродливое, расчетливое лицо своей матери, для которой сухие цифры в брачном контракте и влияние оказались куда важнее жизни, здоровья и счастья собственной дочери.
Во-вторых, я четко поняла, что у меня есть мозги и железная хватка. Та скрупулезная работа с архивами «Волков Групп», в которую я сбегала от реальности, доказала мне самой, что я могу быть кем-то гораздо большим, чем просто декоративной «дочерью Олега Волкова». Даже если эта проклятая компания мне теперь даром не нужна.
И самое главное, самое страшное откровение — я, наконец, по-настоящему поняла Игната.
Я заставила себя посмотреть на всю нашу историю его глазами. Для него я навсегда, до скончания веков, останусь той самой злобной, дрянной девчонкой, которая сначала превратила его школьные годы в непрекращающийся публичный ад, а затем, спустя десять лет, вернулась из небытия, чтобы разрушить его нормальную, взрослую жизнь. Как бы горько, как бы унизительно мне ни было это признавать, но я видела правду: для Игната Громова я — просто «костлявая селедка». Нелепая, угловатая девчонка, отчаянно косящая под трудного подростка своими фиолетовыми волосами и кричащим, дерзким стилем, чтобы скрыть свои комплексы. Я — навязанный, кабальный контракт. Дефектный, бракованный товар, который невозможно вернуть обратно в магазин.