Страница 61 из 82
Я смотрел на неё сейчас — раскрасневшуюся, злую, взъерошенную и невероятно притягательную — и четко понимал, что эта война за её разбитое сердце станет самым сложным, кровопролитным и самым важным сражением во всей моей жизни. И я не собирался его проигрывать.
Я окончательно убрал руки с её ног, вытер ладони о полотенце, но электрическое напряжение между нами никуда не исчезло. Оно лишь повисло в воздухе плотным, гудящим, осязаемым облаком, от которого искрило. Я отсел чуть дальше, на безопасное расстояние, оперся спиной о мягкую спинку дивана и задумчиво посмотрел на точеный профиль Ксюши. Она сверлила взглядом темное окно, упрямо сжав губы.
— Почему ты ничего не рассказывала? — вопрос вырвался вслух сам собой, разрушив мерный шум прибоя.
Она медленно, с неохотой повернула голову. В её настороженном взгляде читалось легкое недоумение, смешанное с привычной, защитной колкостью, которую она всегда выставляла как щит.
— О чем ты?
— О своих чувствах в школе. О том, что писала в том синем дневнике, — я говорил очень тихо, стараясь не делать резких интонаций, боясь спугнуть этот хрупкий, редкий момент нашего относительного спокойствия. — Почему ты столько лет молчала, Ксюш?
Она горько, надломленно усмехнулась. И эта короткая усмешка в один миг сделала её лицо пугающе взрослым, лишенным всяких иллюзий.
— А какой в этом был смысл, Игнат? Ты же меня ненавидел. Изо всех сил.
— Ненавидел? — я взмахнул руками, невольно жестикулируя, отчаянно пытаясь подобрать правильные слова, чтобы объяснить ей правду. — Слушай, ну это скорее было пятьдесят на пятьдесят. Ты меня больше раздражала до зубовного скрежета. Вспомни сама! Ты же откровенно буллила меня, Ксюш. Выворачивала мою жизнь наизнанку, цеплялась к каждому слову, натравливала других, постоянно высмеивала. Какая нормальная реакция могла быть у обычного парня на девчонку, которая целенаправленно превращает его школьные годы в публичный ад? Я просто защищался.
— В любом случае, это всё уже давно в прошлом, — сухо, как топором, отрезала она, снова отворачиваясь. Её жесткий тон недвусмысленно дал понять, что ворошить старые, давно затянувшиеся раны она не намерена. В глазах мелькнула темная тень, и голос стал заметно холоднее, когда она, глядя в никуда, задала следующий вопрос: — Что ты сделал с Костей?
Одно только упоминание этого гнилого имени мгновенно стерло всё тепло внутри меня. Температура в комнате словно упала на десять градусов. Перед глазами яркой вспышкой возник сырой, темный ангар, хруст ломающихся костей, липкая кровь на моих сбитых костяшках и его хриплый, захлебывающийся, издевательский смех. Я отвернулся, невидящим взглядом уставившись на чернеющее за окном море, и почувствовал, как до боли каменеют челюсти.
— Тебе не нужно об этом беспокоиться, — процедил я сквозь зубы, тяжело чеканя каждое слово. В моем голосе зазвучал металл. — Больше он тебя никогда не побеспокоит. Ни его, ни ублюдка Макса в твоей жизни больше не существует. Я об этом позаботился.
В комнате повисло тяжелое, вязкое, удушающее молчание. Ксюша не стала расспрашивать о кровавых деталях, видимо, прочитав исчерпывающий ответ в моей напряженной, как струна, спине и побелевших кулаках. Мы молчали долго. Эта тишина давила на плечи, но это была необходимая пауза, чтобы мы оба могли перевести сбившееся дыхание и успокоить пульс.
— А что насчет девушки, которую ты любишь? — её тихий голос разрезал тишину так неожиданно, что я вздрогнул.
Я сразу, безошибочно понял, о ком она. Аня.
Где-то глубоко под ребрами неприятно, остро кольнуло. Это была странная боль — глухая, ноющая, как фантомный отголосок старой, давно зажившей травмы перед переменой погоды. Я действительно любил Аню. Она была моим единственным спасением, моим чистым светом в том насквозь фальшивом, грязном мире, который годами строил мой отец. Сейчас я находился на странном, пугающем распутье: я уже отпустил прошлое, я кристально ясно понимал, что к Ане дороги больше нет и быть не может, но при этом я всё еще не мог до конца дать правильное название тому первобытному трепету и звериному инстинкту, которые просыпались во мне каждый раз рядом с Ксюшей.
Я решил быть с ней абсолютно честным. Никакой больше лжи. Никаких недомолвок и тайн. Я повернулся к ней всем корпусом, искренне желая объяснить, что эта глава моей жизни закрыта навсегда, что я свободен от прошлого.
— Аня... — я тяжело, протяжно вздохнул, нервно потирая пальцами переносицу и пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Понимаешь, она была для меня всем. Моей тихой гаванью, где я мог прятаться от отца. Я действительно очень её любил. Мы строили большие планы, я хотел уехать с ней, купить дом, жить нормальной жизнью... Но весь этот кошмар, который начался после нашей с тобой свадьбы, эта грязь, контракты, постоянная ложь, мои нервные срывы — она просто этого не выдержала. Ей было слишком больно смотреть на то, в какое чудовище я превращаюсь из-за всего этого дерьма. И мы расстались. Я должен был её отпустить, чтобы не тянуть светлого человека за собой на самое дно. Так что... теперь это в прошлом. Всё закончилось.
Я замолчал, с облегчением выдохнув, абсолютно уверенный, что расставил все точки над «i». Я искренне хотел сказать: «Я свободен, я оставил это позади ради того, чтобы быть здесь и разобраться с нашим настоящим».
Но я посмотрел на Ксюшу и вдруг не понял, почему её лицо прямо на моих глазах стало похоже на мертвую, непроницаемую фарфоровую маску. Она смотрела на меня своими огромными, потемневшими глазами, и в них плескалась такая горькая, ледяная, снисходительная пустота, что мне стало физически не по себе.
Я был уверен, что проявил предельную честность, но сейчас, в звенящей тишине комнаты, мои собственные, только что произнесенные слова вдруг прозвучали в моей же голове жестоким, издевательским эхом: «Она была для меня всем», «Я очень её любил», «Я отпустил её, чтобы спасти».
До меня с ужасающей ясностью дошло, как именно это прозвучало для неё. Для девочки, которая любила меня десять лет и которую я всегда смешивал с грязью. Моя «честность» прозвучала так, словно Аня — это божество, которое я вынужденно потерял, а Ксюша — это просто мой крест, моя тяжелая ноша, с которой я теперь обречен возиться.