Страница 60 из 82
Глава 25. Игнат.
Мерный, тяжелый шум штормящего моря за приоткрытым окном органично смешивался с тихим, слегка прерывистым дыханием Ксюши. Воздух в полутемной комнате был густо пропитан терпким, согревающим запахом камфоры, хвои и массажного масла. Я сидел на самом краю широкой кровати, крепко, но осторожно обхватив её ногу, и методично разминал икры. Мои пальцы с усилием втирали масло в кожу, стараясь вернуть тонус и силу мышцам, которые слишком долго, преступно долго оставались без движения.
— Легче, Громов, — прошипела Ксюша, резко дернувшись. Она смерила меня тяжелым, уничтожающим взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Ты мне последние целые кости сломать пытаешься или всё-таки массаж делаешь? Умерь свой садистский пыл.
Я невольно ухмыльнулся, опуская голову, чтобы скрыть расползающуюся на губах улыбку. Я чувствовал, как глубоко внутри, под ребрами, разливается странное, щемяще-теплое удовлетворение от её привычного, колючего тона.
— Никакая ты не фиалка, Ксюша, — хмыкнул я, не сбавляя заданного темпа, но делая движения пальцев более плавными, скользящими. — Ты — самая настоящая дикая пантера. Только и ждешь удачного момента, чтобы вцепиться мне в горло и откусить голову.
Она лишь закатила глаза с таким демонстративным, царственным презрением, что я едва сдержал искренний смех.
Мои разогретые руки медленно скользнули выше, переходя с икр на колени, а затем на бедра. И именно в этот момент, в эту растянувшуюся секунду, что-то внутри меня неуловимо, но абсолютно безвозвратно изменилось. Сдвинулось с мертвой точки.
Раньше, в Москве, я прикасался к ней исключительно из всепоглощающего чувства вины и тяжелого, давящего на плечи долга. Мой мозг работал в сухом, механическом режиме профессиональной сиделки: растирать, чтобы не было застоя крови; мыть, чтобы ей было физически комфортно; укрывать, чтобы не замерзла. Я смотрел на неё каждый день, но словно был слепым. Я видел лишь свои собственные грехи, отпечатанные на её теле.
А сейчас… сейчас мои широкие ладони скользили по её гладкой, потеплевшей коже, и меня внезапно накрыло такой мощной волной первобытного волнения и трепета, что на мгновение перехватило дыхание. Я вдруг ясно, словно прозрев, осознал, насколько она чертовски красива. Её стройные, бесконечно длинные ноги идеальных, модельных пропорций, изящный, плавный изгиб бедра, бархатистая, отзывающаяся на прикосновения кожа. Как я мог не замечать этого раньше, когда купал её в ванной или часами носил на руках? Как мог быть настолько конченым слепцом, чтобы изрыгать в её адрес те мерзкие, жестокие слова про «костлявость» в нашу первую ночь?
Я до саднящей боли прикусил внутреннюю сторону щеки. Бороться с собственным телом было бессмысленно — Ксюша одним своим присутствием будила во мне инстинкты, о которых я давно и прочно забыл. Она пробуждала во мне голодного охотника. Мне вдруг нестерпимо, до покалывания на кончиках пальцев захотелось завоевать её. Как средневековый рыцарь завоевывает неприступную принцессу в башне. Только моя принцесса была по самую макушку вооружена острыми, ядовитыми шипами и ненавидела меня всем своим разбитым сердцем. Но от этого парадоксальным образом желание становилось только острее. Оно сводило с ума.
Я чуть изменил траекторию и характер массажа. Вместо стандартных, правильных медицинских движений, мои большие пальцы начали скользить медленнее, нажимая с легкой, почти интимной, дразнящей вкрадчивостью. Я поднял взгляд на её лицо, внимательно, как хищник, наблюдая за малейшей реакцией.
Я двигался выше, к чувствительной внутренней стороне бедра, интуитивно выискивая те точки, где ей было просто «приятно», и те, где становилось «слишком».
Ксюша мгновенно напряглась. Её пухлые губы плотно сжались в тонкую, упрямую линию, а на бледных щеках предательски вспыхнул яркий, горячий румянец. В её огромных глазах, неотрывно устремленных на меня, плясал настоящий дьявольский огонь — дикая, взрывоопасная смесь возмущения, острого смущения и чего-то еще, темного и глубокого, что она отчаянно пыталась скрыть за маской ярости.
Моя рука, блестящая от масла, скользнула непозволительно близко к краю её коротких, домашних шелковых шорт.
Ксюша резко, всем телом вздрогнула. Её дыхание на секунду сбилось, грудь под тонкой футболкой тяжело и прерывисто приподнялась.
— Достаточно, — угрожающе, по-змеиному зашипела она.
Она молниеносно перехватила мое запястье своими тонкими, но уже заметно окрепшими пальцами, впиваясь в кожу короткими ногтями.
Я послушно остановился. Медленно, не делая резких движений, убрал руки, но внутри меня всё пело и ликовало.
За эти дни в доме у океана я просто ловил чистый, неразбавленный кайф, наблюдая, как в её потухших глазах снова разгорается настоящая жизнь. Злость, смущение, ярость, сопротивление — всё это была жизнь. Та мудрая старушка из парка оказалась права на все сто процентов. Стоило мне только перестать смотреть на Ксюшу как на сломанную, бракованную куклу и начать видеть в ней живую, невероятно желанную женщину, как всё вокруг изменилось.
Она начала расцветать прямо на глазах. К ней стремительно вернулся здоровый аппетит — она больше не отворачивалась брезгливо от тарелок, а съедала всё, что я готовил, хоть и продолжала недовольно ворчать сквозь зубы. Её мертвенная бледность исчезла, уступив место легкому, здоровому румянцу, а в неуверенных движениях появилась былая упрямая целеустремленность. У неё появилось жгучее, осязаемое желание жить (пусть даже только ради того, чтобы поскорее встать на ноги и навсегда от меня сбежать).
Теперь Ксюша старательно, до седьмого пота и стиснутых зубов, делала все прописанные врачом упражнения, соблюдала жесткий режим и даже стала сама, категорически отказываясь от помощи, принимать ванну.
Последнее, признаться честно самому себе, было для меня огромным, невосполнимым минусом. Мне до одури, до ломки не хватало тех тихих моментов, когда я мог легально, безраздельно прикасаться к ней под благовидным предлогом помощи. Теперь моя жалкая роль сводилась лишь к тому, чтобы приносить чистые полотенца, подавать одежду и покорно уходить за закрытую дверь, сходя с ума, слушая плеск воды и представляя, как капли стекают по её коже. Но этот мой личный минус с лихвой перекрывался тем фантастическим, невероятным прогрессом, который она демонстрировала с каждым новым днем.