Страница 59 из 82
Я вцепилась побелевшими от напряжения пальцами в толстый край столешницы. Мышцы рук вздулись, спина мгновенно покрылась липким, холодным потом. Стиснув зубы до громкого скрежета, я заставила себя подтянуться вверх, игнорируя дикую боль в плечах. Мир перед глазами предательски качнулся, расплылся и покрылся плотным роем черных мушек. Тело, отвыкшее даже от малейших нагрузок, казалось налитым раскаленным свинцом. Я почти выпрямилась, задержала дыхание и попыталась перенести вес, чтобы сесть на стоящий рядом высокий стул, но непослушные ноги окончательно и бесповоротно подкосились.
Опора ушла из-под рук. Я с глухим, обреченным стоном полетела вниз, инстинктивно зажмурившись в ожидании болезненного, жесткого удара об пол.
Но удара не последовало.
Крепкие, горячие мужские руки перехватили меня поперек живота в миллиметре от падения. Игнат рывком поднял меня, надежно и собственнически прижимая спиной к своей твердой груди. Меня мгновенно обдало его запахом — терпким ароматом кедра, смешанным со свежестью морского ветра.
Жгучий, невыносимый стыд лавиной залил лицо, заставляя щеки гореть. Он был здесь. Всё это время. Он стоял в тени и хладнокровно смотрел, как я, словно жалкое, раздавленное насекомое, ползла по полу его дома. Моя самая интимная, глубокая беспомощность была выставлена напоказ, и от этой убийственной неловкости хотелось прямо сейчас провалиться сквозь землю к чертовой матери.
— Умница, — раздался у самого моего виска его низкий, вибрирующий, хриплый шепот.
В этих шести буквах не было ни капли насмешки, жалости или мужского превосходства. Только глубокое, искреннее, почти благоговейное восхищение.
Прежде чем я успела открыть рот, чтобы возмутиться, или попыталась оттолкнуть его, Игнат легко, как невесомую пушинку, поднял меня на руки и одним плавным, уверенным движением усадил прямо на прохладную гранитную столешницу. Он не отошел. Он встал прямо между моих колен, властно вторгаясь в личное пространство и не оставляя ни единого пути для отступления. Достал из диспенсера бумажную салфетку и удивительно бережно, почти не касаясь кожи, промокнул холодную испарину на моем лбу и висках.
Его темный взгляд медленно опустился на мои руки, которые предательски ходили ходуном от бешеного напряжения и пережитого страха падения. Игнат поднял руки и накрыл мои ледяные, дрожащие ладони своими — большими и обжигающе горячими.
— Я знал, что ты не сдашься, — тихо, но твердо сказал он, глядя мне прямо в глаза с такой пронзительной силой, что мне стало не по себе. — Твоя сила воли... Ксюша, твой гребаный характер невозможно сломать. Ты невероятная.
Он медленно поднес мои дрожащие, сбитые пальцы к своим губам и оставил на костяшках долгий, сухой, обжигающий поцелуй.
От этого интимного, незапланированного жеста по всему телу побежали колючие мурашки. Дыхание перехватило, но я не сказала ни слова. Сцепив зубы, я с силой, почти грубо выдернула свои руки из его захвата и резко отвернулась, уставившись в безликую стену, покрытую светлой штукатуркой. Сердце колотилось в горле так, что грозило пробить ребра, но я ни за что на свете не позволю ему увидеть, как на меня до сих пор действуют его чертовы касания.
Игнат тяжело, шумно, но как-то по-светлому выдохнул. Он больше не стал настаивать на контакте. Спокойно отошел к плите, налил в керамическую чашку тот самый обещанный свежезаваренный чай с травами и подвинул его ко мне по столешнице.
— Я могу пойти искупаться в море? — абсолютно будничным, спокойным тоном спросил он, отступая на шаг назад и давая мне воздух. — Или нужна моя помощь?
Моя уязвленная гордость дико кричала, что нужно послать его к черту, выплеснуть этот чай ему в лицо и как-нибудь гордо сползти обратно самой. Но истерзанное тело предательски ныло от боли, а мышцы сводило судорогой от слабости. Второго такого унизительного марш-броска по полу я бы сейчас просто не выдержала физически.
— Отнеси меня обратно на диван, — процедила я сквозь крепко стиснутые зубы, скрепя сердцем переступая через собственное, раздутое эго.
Игнат коротко кивнул. Без единого лишнего слова, без комментариев или самодовольной ухмылки победителя, он снова взял меня на руки. Аккуратно, стараясь не причинять боли, перенес в гостиную, усадил на мягкие подушки и заботливо укрыл сброшенным ранее пледом. Затем он молча развернулся, стянул через голову футболку, бросив её на спинку кресла, вышел через раздвижные стеклянные двери на террасу и направился прямо к каменистому спуску к морю.
Я обхватила теплую чашку обеими руками, пытаясь согреть ледяные, всё еще подрагивающие пальцы, и уставилась в огромное панорамное окно.
Вдали, среди холодных, пенящихся свинцовых волн, мелькала его темная фигура. Он уверенно, мощными гребками рассекал ледяную воду, борясь со встречным течением.
«Козел», — зло промелькнуло в голове.
Он ведь специально всё это устроил. Он разыграл всё как по нотам. Намеренно спровоцировал меня этой оставленной в углу инвалидной коляской и своим подчеркнуто равнодушным, жестоким тоном. Он прекрасно знал, на какие болевые кнопки нажимать, точно рассчитал, что моя природная гордость взбунтуется против такого отношения. И я повелась на эту манипуляцию, как полная идиотка.
Но сейчас, делая мелкие глотки терпкого чая и наблюдая за тем, как тяжелые волны с грохотом разбиваются о берег, я вдруг поняла одну очень важную, пугающую вещь.
Игнат был прав. Мне жизненно необходимо было разозлиться.
Хватит лежать. Хватит бесконечно жалеть себя и упиваться статусом жертвы. Нужно стиснуть зубы и действительно восстанавливаться. Стирать колени в кровь, падать, разбивать лицо, но снова подниматься. Встать на эти проклятые ноги и раз и навсегда свалить из его токсичной жизни.
Я и так достаточно потрепала ему нервов за эти последние недели. Что ни говори, как ни отворачивайся от правды, а Игнат молча вынес всё это дерьмо. Он мыл меня, когда я физически не могла пошевелиться, менял подо мной белье, кормил с ложечки, вытирал слезы и подтирал за мной. Для золотого, избалованного мальчика Громова, привыкшего к стерильной роскоши, легким деньгам и доступным женщинам, это было самое изощренное, самое грязное наказание из всех возможных. Свою порцию персонального ада за то, что он со мной сделал, он уже получил сполна.