Страница 58 из 82
Глава 24. Ксюша.
Прошло несколько дней с тех пор, как мы оказались в этом доме на отшибе. Тяжелый, свинцовый морской прибой за панорамным окном методично и безжалостно разбивался о скалистый берег. Игнат говорил, что мы приехали сюда за тишиной, но этот монотонный, рокочущий звук не приносил ни капли успокоения. Напротив, грохот волн только усиливал, резонировал с тем глухим, темным штормом, что теперь круглосуточно бушевал внутри меня.
Я совершенно не понимала, что происходит с реальностью, но одно знала кристально точно: Игнат стал другим. Совершенно другим. И эта пугающая метаморфоза мне категорически не нравилась.
Куда-то бесследно исчез тот сломленный, виноватый человек с потухшим, затравленным взглядом, который еще неделю назад готов был разбиться в лепешку по первому моему хриплому вздоху. Куда делась та жалкая, щенячья покорность, с которой он глотал самые грязные мои оскорбления в московском пентхаусе? Его плечи больше не были понуро опущены. В его потемневших глазах больше не плескалось ни капли той удушливой, тягучей жалости, в которой я так удобно, так мазохистски топила остатки своей разрушенной жизни. Теперь он смотрел на меня ясно, прямо, иногда — как мне казалось — даже с какой-то скрытой, издевательской насмешкой в уголках губ. И от этого меня буквально трясло.
В таком новом положении мне стало невыносимо трудно его ненавидеть по-старому. Точнее, не так. Я ненавидела его еще сильнее, до скрежета на зубах, но разница между прошлой и нынешней ненавистью была колоссальной.
Раньше я ненавидела его молча. Я тихо, методично хоронила себя под тяжелым пуховым одеялом, превращаясь в бесплотного призрака, и моя ненависть была холодной, стерильной, как больничный кафель. Мне хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть, раствориться. А сейчас... сейчас моя ненависть стала горячей, липкой, пульсирующей и отчаянно злой. Во-первых, мне до дрожи в сведенных пальцах хотелось прибить его, запустить чем-нибудь тяжелым ему в голову, стереть с его холеного лица эту невыносимо спокойную, железобетонную уверенность. А во-вторых... впервые за долгие, черные месяцы у меня появилось дикое, первобытное, звериное желание поскорее встать на ноги. Встать, обрести былую силу и просто исчезнуть самой — сбежать на край света, переплыть этот чертов океан, лишь бы больше никогда в жизни не видеть его самодовольную рожу.
Где я просчиталась? В какой именно момент всё пошло не так?
Ведь еще совсем недавно, в Москве, Игнат вел себя как покорный мальчишка-слуга, отрабатывающий кармический долг. Я сухим тоном приказывала: «Принеси» — он приносил, обжигая руки. «Подай» — он подавал. «Пошел на хрен, Громов» — он покорно опускал голову и беззвучно исчезал за дверью, не мешая мне упиваться собственной безграничной болью. Он был идеальным, безмолвным фоном для моей прогрессирующей депрессии.
А сейчас всё перевернулось с ног на голову. Правила игры изменились без моего согласия.
Сегодня утром я проснулась от того, что горло саднило от сухости. С трудом ворочая пересохшим языком, я хрипло буркнула в пространство комнаты, что хочу пить. Я ждала, что он, как обычно, сорвется с места, нальет воды и бережно, придерживая меня за затылок, поднесет стакан к моим губам.
Вместо этого Игнат, вальяжно раскинувшись в кресле напротив и спокойно листая новостную ленту в своем планшете, даже не поднял на меня глаз.
— Хочешь чай? — его голос прозвучал до омерзения бодро и ровно. Он сделал паузу, перелистывая страницу на экране. — Любимая, свежезаваренный чай на кухне, на столе. Нужно только пересесть в инвалидное кресло и добраться самой.
Он отложил планшет, поднялся и просто вышел из гостиной. Вышел и оставил меня одну!
От протяжного, издевательского слова «любимая» меня в очередной раз передернуло, как от удара током, но сама ситуация ударила по мне гораздо больнее. Это было унизительно. Невыносимо, чудовищно унизительно. Он в открытую бросал мне вызов, прекрасно понимая, насколько я сейчас слаба и беспомощна.
Я с закипающей ненавистью уставилась на инвалидную коляску, сиротливо стоявшую в углу комнаты. Блестящий металл и черная кожа. Символ моей немощности. Трон моего абсолютного поражения. Игнат ждал, что я сломаюсь, сдамся. Ждал, что я начну кричать, позову его на помощь или, глотая слезы, покорно переползу в это чертово кресло, признав свою тотальную инвалидность.
— Черта с два, Громов, — злобно процедила я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри разгорается упрямое пламя.
Я прислушалась. Убедившись, что в коридоре тихо и он меня не видит, я резким движением сбросила с себя пушистый плед. Атрофированные мышцы заныли от одного только этого усилия. Я сцепила зубы так сильно, что во рту появился отчетливый, солоноватый привкус крови от прокушенной губы, и, отчаянно цепляясь непослушными, дрожащими руками за край кожаного дивана, сползла вниз.
Твердый, холодный паркет безжалостно обжег голую кожу. Ноги не слушались от слова совсем — они висели мертвым, чужим грузом, цепляясь за ковер. Я задыхалась от навалившейся слабости и жгучего, токсичного стыда. Я ползла по полу, как раненое животное, с силой подтягивая свое тело на одних только дрожащих руках. Ломала отросшие ногти о щели в паркете, задыхалась от унижения, глотала рваные вдохи. В эти минуты я чувствовала себя жалким, раздавленным насекомым. Но я знала одно: я ни за что, ни при каких обстоятельствах не сяду в эту чертову коляску.
Если мне не дали умереть от горсти таблеток, если мне не дали заживо себя похоронить в той идеальной московской спальне, то я не позволю ему видеть наслаждение в том, что я окончательно сломалась. Пусть не рассчитывает, что я покорно приму новые правила его извращенной игры. Я доберусь до этой гребаной кухни, даже если сотру руки и колени в кровавое месиво, но Игнат Громов больше никогда в жизни не увидит моей слабости.
Путь по коридору до кухни казался бесконечным, изматывающим марафоном по пересеченной местности. Ладони горели огнем, колени нещадно саднили от трения о жесткое дерево, но слепая злость гнала меня вперед лучше любого адреналина.
Добравшись до массивного дубового стола на кухне, я тяжело, с сиплым хрипом выдохнула. Грудь ходила ходуном. Теперь оставалось самое сложное — подняться.