Страница 55 из 82
Глава 23. Игнат.
За тонированным стеклом автомобиля монотонно проносились километры безликой, незнакомой трассы, размытые бесконечным, унылым моросящим дождем. Дворники с тихим шорохом смахивали воду с лобового стекла, и этот звук был единственным, что нарушало мертвую, оглушительную тишину в салоне. Тишину настолько плотную, что она давила на барабанные перепонки. Я отчетливо слышал шелест шин по мокрому асфальту, гул мощного двигателя и ровное, пугающе размеренное дыхание Ксюши.
Всю дорогу, от самого выезда из серой, давящей Москвы, она сидела рядом на пассажирском сиденье, демонстративно отвернувшись к окну. Её профиль, резко осунувшийся, заострившийся и неестественно бледный, казался высеченным из холодного мрамора. За сотни километров — ни одного случайного взгляда в мою сторону. Ни единого произнесенного слова. Ни вздоха, ни движения. Она была похожа на красивую, но совершенно безжизненную статую.
Она игнорировала меня с таким ледяным, железобетонным упорством, что любой другой мужик на моем месте давно бы сорвался, наорал, ударил по рулю, попытался вытрясти из неё хоть какую-то реакцию. Но я не имел на это права. Ни на злость, ни на обиду, ни на малейшую жалобу. Мои права закончились там, где начался её персональный ад.
Если быть с самим собой до конца честным, эти последние недели выпотрошили меня полностью, выскребли изнутри до кровавых мозолей на душе. Были моменты в нашем пентхаусе, когда, запершись ночью в ванной, я смотрел в зеркало на свое изможденное, заросшее щетиной лицо, и мне до дрожи, до животного рыка хотелось разбежаться и со всей дури биться головой об эту дорогую итальянскую плитку. Или просто открыть входную дверь, сесть в машину и сбежать, как последний конченый трус. Спрятаться от её ненавидящего, абсолютно пустого взгляда. От разъедающего мозг осознания того, во что именно я превратил её яркую жизнь. Но каждый раз, когда эта малодушная, жалкая мысль касалась сознания, я буквально хватал себя за шкирку, до скрежета стискивал зубы, умывался ледяной водой и возвращался в её комнату.
Я боролся за её выздоровление вдвойне — за нас обоих. Потому что сама Ксюша совершенно не торопилась возвращаться к жизни. Ей было кристально всё равно, бьется ли её сердце. И я знал, знал до ломоты в костях: в этом страшном равнодушии, в каждой новой гематоме на её теле, в её упорном нежелании вставать с постели виноват только я один. Я — главный архитектор её катастрофы.
На заднем сиденье, на самом дне моего дорожного рюкзака, лежала плотная синяя тетрадь. Рядом с ней — дорогое серебряное перо. Её личный дневник. Ксюша ни разу не спросила о нем с того самого страшного дня в больнице. Возможно, она думала, что он так и остался валяться в луже липкого алкоголя и чужой блевотины в том проклятом клубе, растоптанный толпой. Но я забрал его. Сохранил.
Ночами, без её ведома, когда она наконец засыпала под тяжелым действием транквилизаторов и обезболивающих, я открывал эту тетрадь и перечитывал страницы снова и снова. Это был мой личный, извращенный способ самоистязания. Каждая запись, каждая строчка, полная такой искренней, такой наивной, светлой, детской любви ко мне, кричала о том, каким же непроходимым ублюдком я был.
«Сегодня Игнат посмотрел на меня...»
«Я всё отдам, чтобы он просто улыбнулся...»
Эти ровные строчки, выведенные её аккуратным почерком, выжигали меня изнутри напалмом. Как всё это исправить? Как склеить то, что я не просто разбил, а растер в мелкую пыль? Я понятия не имел. Узел из циничной лжи наших родителей, из животного насилия Кости и моей собственной, ослепляющей жестокости был затянут на наших шеях так туго, что я не знал, за какую спасительную нить потянуть, чтобы не удавить нас обоих окончательно. Я стремительно терял надежду.
До тех пор, пока несколько дней назад не встретил её. Обычную, ничем не примечательную старушку в городском парке.
Я тогда сбежал на улицу на полчаса, чтобы просто подышать, пока Ксюша спала после очередного тяжелого приступа. Сидел на обледенелой деревянной скамейке, вцепившись замерзшими пальцами в собственные волосы, сжимая их до боли у самых корней, и просто бессмысленно смотрел в серую, грязную пустоту под ногами. У меня кончались силы. Я буксовал на месте. Я совершенно не понимал, как вытащить свою жену из этого беспросветного, засасывающего болота тяжелейшей депрессии.
— Чего стряслось, милок? Лицо такое, будто весь мир на своих плечах держишь, а он, того и гляди, рухнет, — раздался над ухом скрипучий, но на удивление теплый, живой голос.
Я тяжело поднял голову. Рядом со мной присела пожилая женщина в нелепом, старомодном пуховике. Я никогда в жизни не любил изливать душу незнакомцам, терпеть не мог психологов и мозгоправов, но в тот момент мою внутреннюю плотину просто прорвало. Я не стал молчать или отмахиваться. Я выложил ей всё, как на духу, словно на исповеди: про наш грязный фиктивный брак, про свою слепую жестокость, про её невыносимую боль, про то, что она теперь не хочет жить, а я... я просто не знаю, как заставить её снова дышать полной грудью. Как заставить её захотеть проснуться завтра.
Бабушка выслушала меня молча. Она не перебивала, не охала, не качала укоризненно головой. А когда я, тяжело и прерывисто дыша, наконец замолчал, она посмотрела на меня удивительно ясными, выцветающими, но проницательными глазами и произнесла слова, которые в одну секунду перевернули в моей голове всё:
— Начни жизнь с чистого листа, сынок. А для этого — вычисти грязь. Не только у себя внутри, но и снаружи. Поменяй жилье, смени обстановку на корню, исключи всех ваших знакомых — отрежь прошлое хирургическим путем. А главное... перестань смотреть на жену как на убогую калеку. Перестань душить её своей бесконечной, липкой жалостью. Взгляни на неё как на женщину. И вот только тогда она сама захочет жить.
Эти простые слова ударили меня прямо в грудь, как разряд тока от дефибриллятора.
Жалость.
Вот что Ксюша видела в моих глазах каждый божий день, когда я носил её на руках, когда мыл её под душем, когда уговаривал съесть хоть ложку супа. Она видела мое жгучее чувство вины и унизительное сострадание к сломленной «жертве». А моя Фиалка — гордая, дерзкая, колючая — больше всего на свете ненавидела быть жертвой. Моя гиперопека, мое желание стать для неё идеальной сиделкой не лечили её. Они лишь ежедневно укрепляли её в мысли, что она инвалид. Что она уничтожена.