Страница 54 из 82
— Я уже ненавижу тебя, Игнат, — прошептала я, отворачиваясь к стене и чувствуя, как внутри снова разрастается эта мертвая, липкая пустота, вымораживающая остатки чувств. — Ты опоздал. Ты пришел слишком поздно. Тот человек, та наивная девочка, которая ждала тебя, которая верила тебе — она умерла в том лифте. А то, что осталось... это просто мясная оболочка. И всё, чего она хочет — чтобы ты наконец оставил её в покое.
Он ничего не ответил. Ни единого слова в свое оправдание. Только ниже склонился над моей ногой, упрямо и методично продолжая свою ежедневную, мучительную работу. Я слышала, как он скрежещет зубами, принимая мою концентрированную ненависть как должное. Как свою единственную, заслуженную награду.
Свет раннего утреннего солнца нахально пробивался сквозь щели плотных бархатных штор, создавая в спертом воздухе комнаты косые полосы пыльного золота. Я медленно открыла глаза, еще не до конца осознавая, где нахожусь и какой сегодня день, когда сквозь остатки сна почувствовала легкое, почти невесомое, обжигающее касание чужих губ к своему виску.
В то же мгновение инстинкт сработал быстрее любой осознанной мысли. Моя правая рука, все еще слабая, подрагивающая, но движимая глубинным, первобытным отвращением, взметнулась вверх и с хлестким, глухим звуком ударила его по щеке. Отдача болью отдалась в моем собственном запястье.
Игнат отпрянул, не успев — или даже не попытавшись — увернуться. Он медленно выпрямился, стоя надо мной во весь свой огромный рост. Потер широкой ладонью горевшую, стремительно краснеющую кожу и... вместо ожидаемой, привычной вспышки ярости, на его уставшем лице вдруг заиграла странная, пугающе мягкая, кривая ухмылка.
— И тебе доброе утро, любимая, — негромко, ровным тоном произнес он.
Слово «любимая» обожгло слух, как концентрированная серная кислота. Меня буквально передернуло на матрасе, а к горлу мгновенно подкатил тошнотворный ком. Десять лет. Десять долгих лет я отчаянно молилась, чтобы услышать это слово от него, чтобы увидеть в его глазах хоть каплю тепла. А теперь... теперь мне хотелось засунуть руку ему в глотку и вырвать эти лживые буквы вместе с языком. Какая же мерзость. Игнат был мерзок, насквозь фальшив, как дешевая базарная подделка под человека.
В голове мелькнула дикая мысль: как я могла любить это? А потом пришло горькое, ясное осознание: я любила не его. Я любила того, другого Игната — тихого, нескладного мальчишку с потертой энциклопедией про динозавров, чьи глаза светились неподдельной добротой и искренностью. Этот же взрослый, холеный мужчина, стоящий сейчас передо мной, был абсолютным незнакомцем. Чудовищем, запертым в красивой, дорогой оболочке, который научился играть в благородство только после того, как сам всё уничтожил.
— Не смей называть меня так, — прошипела я, глядя на него снизу вверх и не пытаясь скрыть своего ледяного презрения. Каждое слово давалось с огромным трудом, пересушенное горло царапало, голос срывался на жалкий хрип. — Твоя фальшь вызывает у меня рвотный рефлекс, Громов. Ты серьезно думаешь, что если будешь строить из себя святого мученика с нимбом, я забуду? Забуду, чем ты промышлял прямо здесь, на этих простынях?
Игнат, вопреки всем моим ожиданиям и его прежним привычкам, не взорвался. Он был необычно спокоен, внутренне собран, от его фигуры веяло какой-то новой, пугающей, стальной уверенностью. В это утро он даже не выглядел таким измотанным, как в последние недели. Словно внутри него щелкнул какой-то невидимый тумблер.
— Ты сегодня особенно очаровательна в своем гневе, Ксюш, — он легко, словно отмахнувшись от назойливой мухи, проигнорировал мой ядовитый выпад. Его пальцы деловито поправили сбившийся край моего одеяла. — Эта аристократичная бледность и дикая ярость в глазах... тебе чертовски идет. Ты сейчас почти такая же, как в школе. Помнишь? Когда ты с гордо поднятым подбородком пыталась доказать всему миру, что ты — недосягаемая королева, а я — всего лишь досадное недоразумение под твоими ногами.
— Заткнись, — выплюнула я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — К чему этот спектакль? Ты здесь ради исполнения пунктов нашего чертова контракта? Или просто решил, что роль заботливого, убитого горем мужа добавит тебе лишних очков в глазах папочки? Хочешь откусить кусок бизнеса побольше?
— У нас новый этап, — абсолютно серьезно, без тени улыбки ответил он, пропуская мой яд мимо ушей. Он сунул руки в карманы брюк и посмотрел на меня сверху вниз. — Мы уезжаем отсюда.
— Уезжаем? — я презрительно фыркнула, с огромным трудом подавляя жгучее желание дотянуться до тяжелой настольной лампы и швырнуть её ему в лицо. — И куда же, позволь узнать? В твой новый сверкающий пентхаус, где тебе будет гораздо удобнее водить своих девиц, пока я лежу пускаю слюни в соседней комнате? Составишь мне заранее расписание и список своих фавориток, чтобы я знала, чьи стоны мне нужно игнорировать по ночам на новом месте?
Игнат даже не моргнул. Мои слова разбивались о его невидимую броню, оседая на полу бесполезным фоновым шумом.
— Мы уедем в тихое, уединенное место. Туда, где никто не сможет нас достать, — чеканя каждое слово, ответил он, глядя прямо в мои воспаленные глаза. — Ни пресса, ни друзья, ни, в первую очередь — наши обожаемые родители. Нам обоим нужно сменить обстановку. Чтобы ты могла нормально, без стресса восстановиться. А я... чтобы я мог исправить то, что натворил своими собственными руками. Там будет только тишина, море и ты. И я.
Я бессильно откинулась на взбитые подушки, чувствуя, как глубоко внутри закипает глухая, черная, бессильная злоба, смешанная с отчаянием. Его наполеоновские планы были мне абсолютно безразличны. Пусть делает, что хочет. Пусть возится со мной, как с поломанной игрушкой, пусть доигрывает свою великую роль спасителя — мне было всё равно. Моя душа уже давно сгнила и превратилась в пепел. И то, в каких именно географических координатах я буду лежать, глядя в потолок и дожидаясь конца нашего брачного контракта, не имело ровным счетом никакого значения.
— Нравится возиться с трупом? — я холодно, с мертвенным равнодушием посмотрела в его потемневшие глаза. Губы искривились в злой, ломаной усмешке. — Продолжай, Громов. Тешь свое раздутое эго. Но не жди от меня ни одного слова благодарности. Можешь увезти меня хоть на край света, но ты просто меняешь декорации. Это всё еще твой личный ад. И я позабочусь о том, чтобы ты сгорел в нем дотла.