Страница 53 из 82
Глава 22. Ксюша.
Мир окончательно сузился до размеров этой огромной, удушливо-идеальной спальни, ставшей моей персональной золотой клеткой. Каждый новый день безжалостно сливался с предыдущим в одно тусклое, вязкое пятно, напрочь лишенное красок, звуков и смыслов. Время здесь текло иначе — оно измерялось не часами, а приемами лекарств, сменой постельного белья и приступами глухой, изматывающей боли. Я часами лежала, неподвижно уставившись в лепнину на потолке, и мне казалось, что если я перестану шевелиться, если затаю дыхание, то просто растворюсь в этом безупречном бежевом убранстве. Исчезну. Рассыплюсь на атомы, как будто меня никогда и не было.
Я совершенно не понимала, что со мной происходит, да и не хотела понимать. Внутри не осталось ни капли сил даже на то, чтобы захотеть чего-то элементарного — глотка воды, солнечного света, свежего воздуха. Мое собственное будущее казалось выжженной дотла пустыней, где никогда больше ничего не прорастет, а настоящее — черным, зловонным болотом, медленно засасывающим меня на дно. Зачем пытаться вставать? Зачем терпеть эту агонию, заново учась ходить, если каждый сделанный с таким трудом шаг ведет только в бездну новых разочарований? Я чувствовала себя абсолютно пустой. Как сломанная, выпотрошенная кукла, из которой жестокая детская рука вырвала внутренний стержень, оставив лишь бесполезную тряпичную оболочку.
А Игнат… Игнат изменился до неузнаваемости. Настолько, что порой мне казалось, будто его подменили.
Он больше не кричал, срывая голос. Не злился, разбивая костяшки о стены. Не приводил сюда, в наш дом, своих безликих, громко хихикающих девиц, чей парфюм въедался в обивку мебели. Прежний Игнат испарился, оставив после себя лишь мрачную тень, одержимую маниакальной идеей моего искупления. Он категорически отказался от любых сиделок, выставил вон нанятых помощников и медсестер. Он всё делал сам. Сам перехватывал меня своими сильными, горячими руками, когда нужно было пересадить в инвалидное кресло. Сам относил на руках в ванную. Его прикосновения стали до истерики, до физической боли бережными, почти благоговейными, словно я была сделана из тончайшего хрусталя, но меня от этой внезапной нежности выворачивало наизнанку.
В ванной комнате, когда вода шумела, заглушая мое прерывистое дыхание, а он аккуратно, невесомыми движениями смывал мыльную пену с моей изуродованной кожи, я видела в зеркале его лицо. Я видела, как он до побеления сжимает челюсти, чтобы не издать ни звука. Он видел каждое мое выпирающее ребро, каждую новую вмятину, каждый шрам на моем искалеченном теле, и это молчание было для него изощренной пыткой. Для меня — тоже. Эта унизительная, тотальная беспомощность перед человеком, который планомерно уничтожал мою душу, была хуже физической боли.
— Ты сегодня почти не притронулась к обеду, — голос Игната, хриплый и надтреснутый, прозвучал в тяжелой тишине комнаты. Он сидел на краю кровати и бережно, словно святыню, отирал мои ноги мягким полотенцем. — Давай, Ксюш. Еще пару ложек бульона. Тебе нужны силы.
— Пошел ты, — прохрипела я, едва ворочая пересохшим языком. — Не хочу. От этой еды меня тошнит. Так же сильно, как от твоего присутствия.
Он замер, порывисто прикусив нижнюю губу. На его острой скуле всё ещё отчетливо виднелся бледный, желтоватый след от удара — того самого, который я нанесла ему в тот вечер, когда весь мой мир окончательно рухнул в пропасть.
— Я заслужил это, — тихо, почти беззвучно ответил он, так и не подняв на меня глаз. — Говори всё, что хочешь. Бей, если можешь. Только ешь. Пожалуйста.
— Ты правда такой идиот или просто притворяешься? — ядовито бросила я, до побеления в костяшках вцепившись скрюченными пальцами в край матраса. — Ты искренне думаешь, что если будешь менять мне пеленки и кормить с ложечки, то всё исправишь? Словно ничего не было? Ты забыл, Игнат, как тут всё было еще неделю назад? Забыл, как твои шлюхи хохотали у меня под дверью, пока ты всаживал в них свою гнилую ненависть ко мне? Забыл, как ты с презрением швырял мне деньги в лицо, словно я дешевая подстилка?!
Игнат крупно вздрогнул, словно я наотмашь ударила его кнутом. Он бережно взял мою безжизненную стопу, начиная медленно разминать отекшие, непослушные пальцы, и я видела, как дрожат его руки.
— Я помню каждую секунду, Ксюша, — глухо, с надрывом произнес он. — И каждую эту гребаную секунду я проклинаю себя за то, что был таким ублюдком. Я ненавижу себя больше, чем ты когда-либо сможешь.
— Проклинаешь? — я истерически, сухо рассмеялась, отчего в изломанной груди кольнуло острой, невыносимой болью. Кашель обжег горло. — Не смеши меня! Ты просто нашел себе новое, извращенное развлечение — «благородное спасение несчастной калеки-жены». Это же так возвышенно, Громов! Очень в твоем духе. Ты ведь всегда любил быть в центре внимания, не так ли? Тебе нужна драма! Даже если внимание это — твой собственный, жалкий позор.
— Ксюша, пожалуйста, — он резко поднял голову, и наши взгляды встретились. Его глаза были полны такой черной, непроглядной, всепоглощающей боли, что мне на одно короткое мгновение стало по-настоящему страшно. В них не было жизни. — Просто делай упражнения. Давай. Я помогу. Подними ногу. Совсем чуть-чуть.
— Нет! — я со всей скопившейся яростью оттолкнула его руку, насколько вообще позволяли мои жалкие силы. — Ты не заставишь меня! Я не хочу вставать! Я не хочу ходить по этому проклятому дому, где каждый квадратный сантиметр пропитан твоей ложью и изменами! Убирайся вон! Уйди и захлопни дверь с той стороны, как ты это делал раньше, когда наряжался и уходил «налево»! Оставь меня сгнить здесь!
Он медленно, тяжело поднялся на ноги. Его широкие плечи безнадежно поникли. В тусклом свете бра он выглядел как человек, который не спал несколько лет: под глазами залегли черные тени, щеки ввалились, а лицо превратилось в серую, безжизненную маску абсолютного измождения.
— Я не уйду, — упрямо, с пугающей твердостью повторил он, снова опускаясь на колени рядом с моей кроватью, чтобы зафиксировать на моей ноге жесткий ортез. — Я обещал себе, что ты встанешь. И я сделаю это, Ксюша. Я вытащу тебя. Даже если ты будешь меня ненавидеть и проклинать до конца моих дней.