Страница 52 из 82
Он остановился в паре метров от кровати, словно между нами пролегала невидимая черта, заряженная током. Словно он боялся, что его дыхание может окончательно разрушить меня.
Я смотрела на него и не понимала: почему? Откуда эта скорбь? Почему он выглядит так, будто это он умирал эти две недели, а не я? Почему в его глазах столько немой мольбы, от которой тошнит?
Я хотела отвернуться, но тело было предательски слабым. Между нами висели тонны лжи, побои Кости, его бесконечные измены и мой дневник, растоптанный в пыль на глазах у всей Москвы. Я выжила, но, глядя на этого уничтоженного мужчину, я поняла: наш общий ад только переходит на новый круг.
Игнат сделал еще один шаг. Медленный, неуверенный, словно он шел по тонкому льду. Он опустился на край стула, на котором провел последние двенадцать суток. Его рука непроизвольно дернулась к моей ладони, но в последний момент он отдернул пальцы, будто обжегся о саму мысль о прикосновении.
— Ксюш... — он судорожно сглотнул, и я увидела, как ходит ходуном его кадык. — Я не буду... я не смею просить у тебя прощения. Это было бы слишком дешево. И я не прошу тебя остаться со мной. Я просто... я хочу быть рядом. Пока ты не окрепнешь.
Его голос дрожал, в нем не осталось ни капли той самоуверенной стали, которая резала меня без ножа.
— Мне жаль. Боже, как мне жаль, — прошептал он, уставившись в пол, не вынеся моего взгляда. — Я знаю, что я натворил. Я по минутам восстановил всё, что произошло. Каждую свою ошибку, каждое скотское слово. Я был слеп, я был законченным идиотом, ведомым чужой гнилой ложью и собственной гордостью. Но сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что ты дышишь. Что ты здесь.
Он наконец поднял глаза, и я увидела в них нечто, чего никогда не встречала за время нашего брака — абсолютное, голое раскаяние без попытки оправдаться.
— Это не из-за жалости, Ксюша. И не из-за проклятого долга перед нашими отцами. Плевать на них и на их бизнес. Я хочу вытащить тебя. Мы справимся. Ты поправишься, ты снова будешь ходить. Ты будешь еще сильнее и прекраснее, чем раньше, слышишь? Мы пройдем через эту реабилитацию вместе. Каждый шаг, каждый чертов вдох. А дальше... дальше ты сама решишь, куда тебе идти. Хоть на край света, хоть к другому — я просто должен знать, что ты живешь.
Я слушала его, и внутри меня, под слоями лекарственного тумана, начал разгораться пожар. Гнев — чистый, концентрированный, черный — закипал в самой глубине души.
«Исправить?» — кричало всё внутри меня, пока связки выдавали лишь сип. — «Ты хочешь склеить жизнь, которую сам же пропустил через шредер? Ты хочешь вылечить меня после того, как выставил мою душу на посмешище?»
Он говорил о «вместе», а я видела перед глазами его лицо на экране телефона в ту роковую ночь. Я чувствовала фантомный запах чужих духов, которые он приносил в наш дом.
Хочет быть рядом? Что ж, пусть будет.
Я не собиралась дарить ему искупление. Я смотрела на него, и в моем взгляде не было ни тени благодарности — только ледяное, физическое отвращение. Я хотела, чтобы он захлебнулся в собственной вине. Теперь была его очередь чувствовать, как кожа горит от стыда, как каждое слово застревает в горле колючей проволокой.
Я знала, что за его «благородным» порывом стоит лишь свежий шок. Выхаживать инвалида, который не может сам дойти до уборной, которого нужно кормить с ложечки, терпеть его немощность, капризы и запах лекарств — это не вечеринка в элитном клубе. Это грязная, изнуряющая работа.
«Ты не выдержишь и недели, Громов», — думала я, глядя в его осунувшееся лицо. — «Твой пыл угаснет, как только романтика самопожертвования сменится видом больничных суден. Ты молодой, балованный бабник, привыкший к легкости. Ты сбежишь. И я сделаю всё, чтобы этот побег стал твоим окончательным падением в собственных глазах».
Я едва заметно, через силу, отвела руку в сторону, когда его пальцы всё же рискнули коснуться моей кожи. Это было мимолетное, слабое движение, но оно ударило его сильнее, чем пощечина.
Его лицо исказилось от боли, но он не встал. Он только ниже опустил голову, принимая этот удар как должное.
— Я не уйду, Ксюша, — повторил он, словно давая клятву самому дьяволу. — Чего бы тебе это ни стоило... чего бы это ни стоило мне.
Я закрыла глаза, погружаясь обратно в тяжелую, липкую полудрему. Пусть остается. Пусть смотрит на руины, которые он называл своей женой.