Страница 51 из 82
Глава 21. Ксюша.
Темнота не была черной. Она была густой, вязкой и серой, как лондонский туман, в котором я пыталась барахтаться бесконечные годы. В этой серости не было ни верха, ни низа, ни времени. Сначала пришли звуки. Раздражающий, монотонный писк медицинского монитора, который методично ввинчивался в мозг, и тяжелое, хриплое дыхание — мое собственное, усиленное пластиковой маской.
Я попыталась открыть глаза, но веки казались залитыми расплавленным свинцом. Каждое мигание стоило невероятных усилий, словно я поднимала многотонные плиты. Когда свет все же пробился сквозь ресницы, он ослепил меня безжалостной белизной, заставляя голову взорваться пульсирующей болью, отдающей в затылок.
Белый стерильный потолок. Навязчивый запах хлорки и жженого спирта. Липкий, холодный страх, пропитавший саму ткань больничной сорочки.
— Ксения Олеговна? Вы меня слышите? Сфокусируйте взгляд на мне, — голос был далеким, искаженным, словно я слушала его через слой толстого льда.
Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь сухой, царапающий хрип. Язык ощущался как кусок старой дубленой кожи, а губы были настолько сухими, что при попытке разомкнуть их, я почувствовала, как лопается тонкая корка запекшейся крови. Я хотела поднять руку, чтобы сбросить это оцепенение, коснуться лица, убедиться, что я — это все еще я, но тело не послушалось. Оно было чужим. Огромным, неповоротливым бревном, прибитым к матрасу невидимыми гвоздями.
Над моим лицом возникло лицо врача — изборожденное морщинами, усталое, с добрыми, но какими-то затуманенными глазами за толстыми стеклами очков.
— Тише, тише. Не пытайтесь двигаться. У вас сейчас сильное головокружение, это нормально. Вы были в коме двенадцать дней.
Двенадцать дней... Память начала возвращаться рваными, окровавленными кусками. Синие таблетки на ладони, похожие на конфеты. Видео, крутящееся на повторе в моем телефоне. Смех Игната — звонкий, жестокий, бьющий наотмашь. И Костя... Его пальцы, смыкающиеся на моем горле, его безумный взгляд и тяжелое дыхание в тесном пространстве лифта.
Я вздрогнула от этих воспоминаний, и резкое движение отозвалось острой, режущей болью в грудной клетке.
— Лежите спокойно, — врач мягко, но настойчиво положил ладонь мне на плечо. — У вас трещина в ребре и множественные гематомы. Ваш организм перенес колоссальный стресс — и химический, и физический. Мы едва стабилизировали почечные показатели.
Я снова попыталась что-то сказать, и на этот раз получилось выдавить шепот, похожий на шелест сухой листвы в пустом парке:
— Я... жива?
— Живы, — он чуть заметно улыбнулся уголками губ, но тут же стал предельно серьезным. — Но я буду с вами откровенен: впереди очень долгий и тяжелый путь. Из-за препаратов, которые вы приняли в запредельной дозировке, ваша центральная нервная система сильно угнетена. Сейчас вы не сможете ходить — это временная мышечная атония, помноженная на жесткое нарушение координации. Будет кружиться голова, возможны галлюцинации и провалы в памяти, сильный тремор рук.
Он продолжал перечислять последствия, и каждое слово падало на меня тяжелым камнем, замуровывая в новой реальности. Реабилитация займет месяцы. Физиотерапия, чтобы заново научить непослушные ноги делать элементарные шаги. Работа с психологом, потому что такие прыжки в бездну бесследно для психики не проходят. Моя печень и почки работали на износ, пытаясь вывести яд, поэтому теперь мой рацион будет состоять из пресной каши и запретов. Но самое страшное было в конце.
— Ваши голосовые связки сильно травмированы из-за длительной интубации, — продолжал врач, отводя взгляд. — Голос со временем вернется, но сейчас будет сильный хрип и резкая боль при разговоре. Пожалуйста, берегите связки. Не напрягайтесь.
Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке ползет первая слеза. Я была разбита. Физически и морально. Я выжила, но чувствовала себя так, будто меня собрали из мелких, острых осколков, и этот клей еще не просох — одно неловкое движение, и я снова развалюсь. Любой вдох напоминал о том, как сильно я хотела исчезнуть. И как больно мир вцепился в меня, не давая уйти.
— К вам все это время рвался муж, — голос врача стал тише, в нем проскользнула странная нотка — то ли сочувствие, то ли осуждение. — Игнат Викторович буквально жил под дверью реанимации. Персонал не мог его выгнать. Он сейчас там, в коридоре. Пустить его? Хотя бы на пару минут?
При упоминании его имени сердце совершило болезненный, аритмичный кульбит. Игнат. Тот, кто превратил мой интимный дневник в анекдот для золотой молодежи. Тот, кто осквернил наш дом присутствием чужих женщин. Тот, из-за кого смерть показалась мне единственным уютным выходом.
Я хотела закричать «Нет!», хотела зарыться в эти жесткие белые простыни, стать невидимкой. Но я могла только неподвижно смотреть в потолок, чувствуя, как горечь заполняет рот.
Дверь тихо, почти извиняющеся, скрипнула.
Я не поворачивала головы, но почувствовала его присутствие мгновенно. Воздух в палате словно загустел, стал наэлектризованным и душным.
Я медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи, перевела взгляд на дверь. На пороге стоял человек, которого я узнала не сразу. От прежнего лощеного Игната Громова осталась только тень. Он выглядел так, будто его выпотрошили, лишили костей и бросили догнивать на солнце. Он пугающе похудел, лицо осунулось так сильно, что скулы стали острыми, как лезвия бритвы. Под глазами залегли черные тени, похожие на кровоподтеки. Но страшнее всего был его взгляд. В нем больше не было льда, привычного высокомерия или того пьяного куража, который я видела на видео. Там была бездна. Черная, выжженная пустота, смешанная с таким глубоким, застарелым отчаянием, что мне на мгновение стало трудно дышать.
Его одежда была чистой, но она висела на нем мешком, подчеркивая нездоровую худобу. Волосы, которые он всегда укладывал с маниакальной тщательностью, были спутаны и в беспорядке торчали в разные стороны. Он выглядел как человек, который забыл, что такое сон, еда и покой. Его руки, висящие вдоль тела, заметно дрожали, и он сжимал кулаки, пытаясь скрыть этот тремор.
Он сделал шаг в палату, и я невольно сжалась, насколько позволяло парализованное тело. Перед глазами вспыхнули кадры: его лицо, искаженное смехом, мой синий дневник в его руках...
— Ксюша... — его голос надломился на первом же слоге, превратившись в какой-то жалкий надрыв. Это не был голос наследника империи. Это был хрип человека, который тонул и вдруг увидел берег, но осознал, что у него нет сил до него доплыть.