Страница 49 из 82
Дорога до ангара заняла меньше двадцати минут. Я гнал машину по ночной трассе на пределе возможностей двигателя, не видя ничего, кроме багрового марева перед глазами. Декабрьский ветер завывал в щелях старого бетонного здания, когда я вышел из машины.
Внутри пахло ржавым железом, сыростью и страхом. В центре пустого пространства под единственной мигающей лампой стоял стул. Костя сидел со связанными руками, его лицо было в кровоподтеках — мои ребята явно не церемонились. Увидев меня, он не сжался. Напротив, он криво усмехнулся, сплевывая густую кровь на бетон.
— Пришел-таки... Мститель хренов, — прохрипел он. — Я уж думал, ты там у её кровати окончательно в тряпку превратился, сопли вытираешь.
Я подошел вплотную. Тишина ангара звенела от моего бешенства.
— Ты тронул её, — мой голос был пугающе спокойным, лишенным всяких эмоций. — В лифте. В моем доме. Ты подсыпал мне дрянь, чтобы я отключился. Мы были братьями десять лет, Костя. Ты был единственным, кому я доверял больше, чем самому себе.
— Братьями? — Костя вдруг расхохотался — жутким, надсадным смехом. — Игнат, ты всегда был таким наивным идиотом. Ты хоть понимаешь, как легко было тобой вертеть? Пока ты ныл о своей «святой» Ане, я наслаждался видом твоей жены. Она — десерт, который ты сам мне подал на блюдечке своим безразличием.
Я не выдержал. Первый удар пришелся ему в челюсть, опрокидывая вместе со стулом. Я рывком поднял его за шиворот, не обращая внимания на хруст его костей, и ударил снова. И снова. Мои кулаки превращались в кровавое месиво, кожа на костяшках лопнула, но я не чувствовал боли. Только ярость. Дикую, первобытную ярость зверя, у которого пытались отнять самое дорогое.
— Ксюша тебя никогда не простит, Громов! — прохрипел Костя, глотая кровь и захлебываясь кашлем. — Ты можешь убить меня прямо здесь, зарыть под этим бетоном, но это ничего не изменит. Ты для неё — такой же палач. Такой же монстр.
— Закрой рот! — я снова замахнулся, но его следующие слова остановили мою руку в воздухе.
— Ты ведь так и не понял, почему она сбежала в Лондон десять лет назад? — Костя засмеялся сквозь стон, и этот звук заставил мои волосы встать дыбом. — Думаешь, из-за дурацкого дневника? Из-за того, что ты её разок толкнул в коридоре? Нет, Игнат... Всё было гораздо «вкуснее».
Он поднял на меня взгляд, полный ядовитого торжества.
— В тот вечер, в раздевалке... после нашего выпускного. Помнишь? Ты тогда ушел праздновать с Ниной. А я заманил Ксюшу туда под предлогом, что верну её тетрадь... Но на деле, я не просто запугал её. Я взял то, что считал своим по праву. Она была такой хрупкой, Игнат. Ломалась под моими руками, как сухая ветка.
Земля ушла у меня из-под ног. Воздух в ангаре стал свинцовым, я не мог вдохнуть.
— Что ты несешь, ублюдок? — прошептал я, чувствуя, как реальность начинает трещать и осыпаться пеплом.
— Я её изнасиловал, — четко, с наслаждением произнес Костя, смакуя каждое слово. — Прямо там, на холодном кафельном полу. А знаешь, что самое забавное? Она не молчала. Она плакала... Господи, как она плакала. Она кричала так, что у меня до сих пор в ушах звенит этот сладкий звук. И знаешь, кого она звала, пока я вбивал её в пол?
Он подался вперед, насколько позволяли веревки, и его глаза сверкнули безумием.
— Тебя, Игнат. Она звала тебя. «Игнат, помоги мне! Игнат, пожалуйста!». Она звала своего «героя», пока не потеряла сознание от боли и шока. А её «герой» в это время пил дешевое шампанское и ненавидел её за то, что она якобы была стервой. Ты даже не представляешь, как мне было весело все эти десять лет дружить с тобой, пить с тобой в барах, зная, что я сделал с твоей «единственной любовью» и как ты после этого каждый раз по-братски жал мне руку.
Я взревел — это был не человеческий крик, а рык раненого зверя, которому вырвали сердце. Удар. Еще один. Я бил его ногами, руками, я хотел содрать с него кожу живьем, чтобы он почувствовал хоть каплю той боли, которую причинил ей.
В голове пульсировала только одна картинка: Ксюша на полу раздевалки, зовущая меня в пустоту. А я не пришел. Я никогда не приходил.
Я рухнул на колени рядом с его окровавленным телом, задыхаясь от собственной ненависти к самому себе. Весь мой мир, вся моя жизнь, мои «принципы» оказались выстроены на крови и слезах женщины, которую я должен был защищать по праву рождения.
— Тварь! Гнида! — я продолжал бить его, даже когда он перестал защищаться, превращаясь в бесформенную груду плоти.
Я поднял голову к высокому потолку ангара и закричал от невыносимой, разрывающей душу боли. Десять лет лжи. Десять лет моего предательства.
Теперь я знал правду. И эта правда была страшнее смерти.
Я оставил Костю своим людям. Живым. Смерть была бы для него слишком легким избавлением.
Я приказал, чтобы его заперли в частном подвале, где время течет иначе, и чтобы каждый его день начинался и заканчивался осознанием того, что он больше не человек.
Но когда я вышел из ангара, я понял: ад не там, внутри бетона. Ад уехал вместе со мной в машине.
Я не поехал в больницу. Я не имел права. Как я мог коснуться её чистой руки своими ладонями, которыми десять лет обнимал её насильника?
Как я мог смотреть на её бледное лицо, зная, что пока она кричала моё имя в той школьной раздевалке, я мечтал о её унижении?
Я ворвался в пентхаус, и эта стерильная роскошь, эта дизайнерская пустота заставила меня задохнуться. Я сорвал с себя пиджак, и он отлетел в сторону, как ядовитая кожа.
— А-а-а-а-а! — этот крик не принадлежал мне.
Я схватил тяжелую хрустальную вазу со стола и с размаху обрушил её на зеркальную стену. Оглушительный звон заполнил квартиру. Сотни осколков брызнули в стороны, полоснув меня по рукам, но я не почувствовал боли. Боль была где-то глубже, там, куда не доставал ни один осколок.
Я бросился на кожаный диван — на котором Костя сидел, когда «присматривал» за ней. Я полосовал дорогую кожу кухонным ножом, втыкая его снова и снова, представляя, что вскрываю саму ткань этой проклятой реальности.
— Почему?! За что?! — я крушил всё на своем пути. Телевизор за несколько миллионов разлетелся от удара стулом. Бутылки элитного вина разбивались о стены, оставляя кроваво-красные потеки.
Я метался по пентхаусу, как раненый демон. Осколки стекла впивались в босые ступни, оставляя за мной кровавые следы на белом мраморе. Мои руки были в порезах, кровь капала с пальцев, смешиваясь с разлитым вином.