Страница 48 из 82
Глава 20. Игнат.
В палате интенсивной терапии пахло озоном, ледяной стерильностью и чем-то неуловимым, что я для себя определил как запах «ожидания». Это не был запах надежды — надежда слишком теплая. Это был запах застывшего времени.
Неделя. Семь дней, которые превратились в один бесконечный, серый, зацикленный кошмар, где единственным мерилом реальности был рваный ритм кардиомонитора.
Я сидел на неудобном металлическом стуле рядом с её кроватью, сжимая в ладонях её пальцы. Они казались сделанными из тончайшего фарфора — прозрачные, почти невесомые. Ксюша была всё ещё в коме, но врачи осторожно — так осторожно, будто боялись спугнуть саму удачу — начали говорить о «положительной динамике». Она начала дышать сама. Её организм, этот хрупкий, израненный механизм, который я так методично ломал, вдруг решил, что еще не время сдаваться.
Я смотрел на неё, и внутри меня всё переворачивалось. Синяки на её лице начали желтеть, проходя все стадии уродливого заживления, но для меня она всё равно оставалась самым прекрасным существом, которое я когда-либо видел. Бледная, с темными тенями под закрытыми веками, она казалась святой мученицей в свете люминесцентных ламп.
— Привет, Фиалка... — прошептал я, прижимаясь лбом к её прохладной руке. Кожа пахла лекарствами и едким спиртом, а не теми духами с тягучим шлейфом черной орхидеи и горького шоколада, которые я запомнил. Тот аромат всегда казался мне слишком властным для неё, а теперь я отдал бы всё, чтобы снова почувствовать эту терпкую сладость вместо стерильной пустоты реанимации. — Сегодня уже девятое декабря. Город совсем сошел с ума от этих ёлок и огней. Люди покупают подарки, смеются... А я... я всё еще жду тебя.
Эта неделя выжгла во мне всё лишнее, как кислота выжигает ржавчину. Глядя на Ксению, я чувствовал, как с меня слезает старая кожа — кожа того заносчивого идиота, который верил папиным сказкам о силе и собственному уязвленному эго. Боже, каким же я был слепцом. Я обвинял её в манипуляциях, в том, что она «купила» меня через контракт, пока сам был просто послушным инструментом в руках тех, кто привык торговать судьбами.
Я вспоминал каждое слово, брошенное ей в лицо в порыве ярости. Каждую шлюху, приведенную в наш дом только для того, чтобы увидеть боль в её глазах. Каждый свой издевательский смех над её «костлявой внешностью». Сейчас я бы отдал все свои активы, всё гребаное имя Громовых, все свои связи и влияние, лишь бы повернуть время вспять. Просто чтобы обнять её тогда, в нашу первую брачную ночь. Просто сказать: «Я здесь. Мы справимся. Я тебя защищу».
Но время — это единственный ресурс, который нельзя выкупить даже за миллиарды. Оно течет только в одну сторону, вымывая из нас человечность.
Пока я сидел в этой стерильной тишине, мои люди перерывали город. Костя и Макс залегли на дно так глубоко, что даже их собственные тени, казалось, испарились. Они знали, что я ищу их. Знали, что теперь я не буду играть по правилам деловой этики или старой дружбы. Клепиков всегда был трусом в душе — он силен только тогда, когда за спиной есть охрана отца или когда жертва слишком слаба, чтобы ответить. Но теперь он совершил фатальную ошибку: он тронул то, что принадлежало мне. Мою душу. Мою Ксюшу.
— Знаешь, Ксюш... — я погладил её запястье, где багровые следы от его пальцев почти сошли, оставив лишь едва заметную желтизну. — Аня ушла. Ты её не знаешь, это сейчас не важно. Она сказала, что меня тянет к тебе, как магнитом, что я дышу тобой, даже когда проклинаю. Я тогда спорил, злился, кидался вещами... А теперь понимаю: она видела правду, которую я сам от себя прятал за забором из гордости. Я ведь никогда не переставал тебя замечать. Даже когда ненавидел. Особенно тогда. Ты была моим солнцем, а я просто зажмуривался, чтобы не ослепнуть.
Я закрыл глаза, и перед мысленным взором всплывали фрагменты из её дневника. Те слова, написанные аккуратным почерком отличницы, теперь жгли меня сильнее раскаленного железа. Она любила меня. Всё это время. Сквозь мои издевательства, сквозь ледяную разлуку, сквозь унизительный брак. Она хранила эту детскую, чистую надежду, а я... я превратил её любовь в оружие и направил ей прямо в сердце.
Я чувствовал себя убийцей. Не тем, кто нажимает на курок в подворотне, а тем, кто медленно, методично, день за днем отравляет колодец, из которого пьет самый близкий человек.
В дверь тихо постучали. Зашел лечащий врач, поправляя очки. В его глазах читалась усталость напополам с жалостью.
— Игнат Викторович, вам бы поспать. Вы здесь седьмые сутки. Кофе вас уже не держит. Мы перевели её на новый режим терапии. Если так пойдет и дальше, завтра-послезавтра мы попробуем постепенно выводить её из седативного состояния.
Я кивнул, не выпуская её руки. Пальцы онемели, но я боялся, что если отпущу — она соскользнет в ту бездну, откуда нет возврата.
— Я никуда не уйду, доктор.
Когда он вышел, я снова посмотрел на Ксюшу. Месяц декабря в окне светил так же холодно, как в ту ночь, когда я нашел её в комнате. Но теперь у меня была цель. Я больше не был тем нытиком, который искал спасения в бутылке виски. Я стал взрослым — слишком поздно, слишком дорогой ценой, но стал. Каждая секунда в этой палате, каждый писк монитора укрепляли мою решимость.
— Возвращайся, Ксюша, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Возвращайся, и я покажу тебе, что такое настоящий Игнат. Не тот монстр из твоих кошмаров, а тот, кем я мог бы быть для тебя. А с Костей... с Костей я разберусь. Я найду его, даже если мне придется сжечь этот город до основания. Он заплатит за каждую твою слезу. За каждый вдох, который ты сейчас делаешь с помощью машин.
Телефон в кармане завибрировал, разрезая тишину, как скальпель. Я осторожно выпустил руку Ксюши, поцеловал её ладонь и вышел в коридор.
— Говори, — коротко бросил я в трубку.
— Нашли, Игнат Викторович. Старый ангар на северном выезде, за промзоной. Пытался пересечь границу на фуре с товаром. Макса прижали в городе два часа назад, он сломался на третьей минуте и слил координаты. Костя сейчас там, под присмотром ребят. Ждем вас.
Я не ответил. Просто сбросил вызов. Внутри меня что-то окончательно щелкнуло, отсекая последние нити человечности. Я посмотрел на Ксюшу через стекло палаты — она выглядела как сломанная кукла среди хитросплетения трубок.
«Я скоро, Фиалка. Обещаю. Я принесу тебе его голову», — пронеслось в голове.