Страница 46 из 82
Глава 19. Игнат.
В квартире стояла такая оглушительная тишина, что я слышал бешеный, неритмичный стук собственного сердца где-то в самом горле. Холодный декабрьский воздух врывался в настежь открытые окна, заставляя тяжелые шторы раздуваться и хлопать, как паруса на призрачном корабле, уходящем в туман. На календаре значилось начало декабря — время огней, предпраздничной суеты и надежд, но внутри меня всё вымерзло до состояния вечной мерзлоты еще там, в полумраке клуба, под звуки чужого смеха и запах дешевого парфюма.
— Ксюша! — мой голос сорвался на хриплый, надрывный крик, который тут же поглотили пустые стены. — Ксюша, ответь мне!
Я бежал по длинному коридору, едва не сшибая плечами углы. Дыхание обжигало легкие. Мне нужно было увидеть её. Не просто извиниться — я был готов рухнуть на колени, вымаливать прощение, сжечь этот чертов дневник прямо у неё на глазах, лишь бы она посмотрела на меня. Пусть с ненавистью, пусть с презрением, пусть ударит меня — только не эта гробовая, липкая тишина.
Я ворвался в гостевую спальню. Дверь с грохотом ударилась о стену, и этот звук показался мне выстрелом в упор.
Комната была залита мертвенно-бледным, почти фосфоресцирующим светом. Декабрьский месяц висел в черном небе, как кривое лезвие гильотины, отбрасывая на пол длинные, уродливые тени от мебели. Я замер на пороге, и весь воздух разом вылетел из моих легких, будто меня ударили под дых кувалдой.
Она лежала на кровати. Слишком неподвижная. Слишком тихая. Прямо в одежде.
— Ксюш... — прошептал я, делая первый, бесконечно тяжелый шаг к ней. Ноги стали ватными, в коленях появилась предательская дрожь. — Эй, Фиалка... просыпайся. Давай, хватит. Это не смешно, блять! Слышишь? Совсем не смешно!
Я подошел вплотную и дрожащей рукой щелкнул выключателем на тумбочке. Ослепительный желтый свет лампы высветил то, что я не разглядел в лунном полумраке, и мир вокруг меня окончательно рассыпался в кровавую пыль.
— Господи... — выдохнул я, закрывая рот ладонью, чтобы не закричать.
Её лицо. О боже, её лицо... На левой скуле, на этой нежной, почти прозрачной коже, наливался жуткий, иссиня-черный кровоподтек. Губа была разбита, тонкая струйка уже подсохшей крови тянулась к подбородку, пачкая воротник. Она была бледной — нет, она была мраморно-белой, лишенной всякой живой краски, словно из неё по капле выкачали всё тепло.
Я упал перед кроватью на колени, не заботясь о том, как больно суставы ударились о паркет. Схватил её за плечи. Она была холодной. Такой леденящей, неживой температуры я не чувствовал никогда в жизни.
— Ксюша! Ксюша, очнись! — я начал трясти её, сначала аккуратно, боясь сломать, а потом всё сильнее, переходя в истерику. — Ксения! Кто это сделал?! Кто, сука, тебя ударил?! Слышишь, я убью его, я его на куски порежу, только открой глаза! Посмотри на меня!
Мой безумный взгляд упал на прикроватную тумбочку. Пустые блистеры. Один, второй... штук пять, а может и больше. Все ячейки были яростно выдавлены. Рядом стоял пустой стакан.
— Нет... нет-нет-нет... сука, только не это! — я взревел, хватая её за запястье, впиваясь пальцами в кожу, пытаясь нащупать хотя бы слабый намек на пульс.
Ничего. Глухая тишина под кожей. Её губы начали синеть — тонкая, едва заметная кайма смерти на лице той, которую я методично, день за днем уничтожал все эти проклятые недели.
— Блять! Дыши! Ксюша, дыши, ты слышишь меня?! — я приложил ухо к её груди, давясь собственными слезами, которые градом катились по щекам. — Сука, господи, помоги... Оператор! Скорую! Реанимацию! Адрес! Пентхаус «Атлант», сорок второй этаж! Быстрее, блять, она не дышит! Она умирает у меня на руках!
Я отбросил телефон и снова вцепился в неё. Я не был медиком, я не понимал, что происходит — кома это, глубокий сон или уже всё. Я видел только тень смерти, которая по-хозяйски расположилась в этой комнате.
— Прости меня... Фиалка, маленькая моя, пожалуйста... — я прижал её холодную, безвольную ладонь к своим губам. — Я такой ублюдок... я мразь, я конченый подонок! Это я тебя убил, слышишь? Это я во всем виноват! Не умирай, не смей! Ты не можешь вот так уйти, когда я... когда я только понял...
Я целовал её разбитое лицо, её ледяные пальцы, задыхаясь от рыданий и острой, физической ненависти к самому себе. Вся моя «великая месть», все мои гулянки, девки, слова про «мебель» и «приживалку» — всё это сейчас казалось таким мелким, таким тошнотворным и ничтожным на фоне этого затихающего, хрупкого тела.
— Я уйду, Ксюш... Клянусь, я исчезну! Ты меня больше никогда не увидишь, я сам сдохну, только живи! Дыши, чертова ты девчонка! Дыши ради Тимки, ради отца... ненавидь меня, бей, плюй в лицо, но не смей затихать!
Я начал делать ей искусственное дыхание, вдувая воздух в её холодные губы. Мои руки скользили по её телу, и я с ужасом чувствовал, какая она хрупкая. Как я мог называть её «костлявой»? Она была невесомой, прозрачной, как тончайшая фарфоровая статуэтка, которую я с размаху швырнул об пол.
— Не уходи... Ксюша... блять, где эта скорая?! — я сорвался на крик, в исступлении ударив кулаком по стене над кроватью.
Я смотрел на её закрытые веки, на эти синяки, которые оставил КТО-ТО ДРУГОЙ, пока я развлекался в клубах, и меня прошибло ледяным осознанием: я не просто не защитил её. Я подставил её под удар. Я запер её в этой золотой клетке и бросил ключи хищникам.
— Живи... — шептал я, прижимаясь лбом к её руке. — Живи, и я стану твоим рабом. Живи, и я сожгу этот мир к чертям собачьим. Только не оставляй меня в этой темноте одного.
Госпитализация превратилась в кровавый, рваный калейдоскоп из синих мигалок, белых халатов и едкого, до тошноты знакомого запаха спирта и хлорки. Врачи скорой работали быстро, почти молча, жестко выталкивая меня из комнаты, когда я пытался вцепиться в носилки. Я помню только, как её хрупкое тело, опутанное проводами, исчезло в нутре лифта, и я остался один в пустой квартире, где на полу всё еще лежали пустые таблеточные блистеры.
Первые сутки в больнице стерлись из памяти. Я превратился в серую тень, застывшую на жестком пластиковом стуле в коридоре реанимации. Я не ел, не пил, почти не моргал, глядя в одну точку на линолеуме. В голове набатом стучало заключение дежурного врача, брошенное мне в три часа ночи:
— Острое отравление психотропными препаратами. Кома второй степени. Плюс множественные ушибы мягких тканей, подозрение на трещину в ребре. Состояние крайне тяжелое, парень. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Готовься ко всему.