Страница 44 из 82
Но глубоко внутри, там, где еще теплились остатки честности, я понимал: Аня права. Ксения Волкова стала моей одержимостью. Каждое моё действие, каждая пьянка — всё это были лишь попытки что-то доказать ей. Или себе?
Я рванул с места, направляясь в клуб. Мне нужно было забыться. Нужно было доказать самому себе, что Аня ошиблась. Что любая девка в баре может заменить ту, что носит мою фамилию.
Я уходил в этот загул как на войну — с желанием сжечь за собой всё, что ещё могло напоминать о человечности. Разрыв с Аней стал последним оправданием моего падения. Если «свет» от меня отказался, значит, я буду процветать во тьме. Я стану тем чудовищем, которым они все меня считают.
Следующие дни слились в бесконечный, тошнотворный карнавал. Я пил так, словно хотел выжечь изнутри каждую клетку, сохранившую память о словах Ани. Я приводил девиц в наш пентхаус специально, с каким-то остервенелым садизмом выбирая моменты, когда Ксения была дома. Я хотел, чтобы она слышала каждый звук, каждый смешок, каждое подтверждение своего ничтожества.
— Видишь, Аня? — шептал я в пустоту, обнимая очередную безымянную куклу, чьего имени не помнил через пять минут после знакомства. — Видишь? Мне не нужна она. Она — просто мебель. Смотри, как легко я её заменяю.
Но чем больше тел проходило через мою спальню, тем громче в моей голове звучал тихий голос Ани: «Ты борешься не с ней, ты борешься с самим собой».
Это было правдой, от которой не спасали ни виски, ни чужая кожа. Тот «светлый Игнат», который любил искусство и верил в честность, действительно исчез. На его месте выросло нечто холодное, расчетливое и пугающе агрессивное. Я запутался в собственной лжи, в сценарии, написанном отцом, и в яде, который впрыснул мне Костя.
Но самым странным во всем этом хаосе была моя реакция на мир вокруг неё.
Один из моих «дружков» на той злополучной вечеринке, кажется, это был Стас, позволил себе сальную шутку в адрес Ксении, когда она, бледная как смерть, вышла из комнаты за водой. Он не успел закончить фразу — мой кулак врезался ему в челюсть раньше, чем мозг осознал причину гнева. Я вышвырнул его из квартиры лично, за шиворот, чувствуя, как внутри закипает кровавая пелена.
Я ненавидел её. Я презирал её. Я хотел уничтожить её своей изменой. Но при этом я был готов перегрызть глотку любому, кто посмел бы посмотреть на неё без должного почтения. Она была моей. Моим личным адом, моим проклятием, моей самой большой ошибкой — и я не собирался делить право на её уничтожение ни с кем.
Я тонул в этом противоречии. Я убеждал себя, что Аня ошиблась, что я всё тот же, что я всё ещё люблю свою «тихую гавань». Но в отражении зеркала на меня смотрел чужак с помутневшим взглядом.
Утро ударило в виски тяжелым молотом. Я открыл глаза в своей спальне, и на мгновение мне стало невыносимо противно от самого себя. В воздухе всё ещё висел запах дешевых сигарет и чужих духов, а на подушке рядом остался след от помады очередной безымянной гостьи, которую я выставил за дверь еще на рассвете, даже не предложив кофе.
Я сел на кровати, обхватив голову руками. Хватит. Аня была права — я превращался в то, что всегда презирал. В подобие своего отца, только более неуравновешенное. Этот балаган не помогал забыться, он только сильнее втаптывал меня в грязь. Нужно было возвращаться в строй. В конце концов, я Громов, и управление холдингом не будет ждать, пока я закончу свою личную вендетту с самим собой.
Я принял ледяной душ, стараясь смыть липкое ощущение последних дней. В квартире было оглушительно тихо. Ксения уже ушла — за последние недели она превратилась в призрак, который покидал пентхаус с первыми лучами солнца и возвращался, когда город уже тонул в неоновом свете. Я чувствовал странный, колючий укол стыда, когда проходил мимо её закрытой двери, но тут же подавлял его, вспоминая слова отца о её «плане».
Собравшись, я спустился на парковку. Холодный бетонный воздух немного протрезвил мысли. Я уже подходил к своей машине, когда из тени колонны вышел Макс — наш общий с Костей приятель, вечный завсегдатай закрытых клубов и мастер «решения вопросов».
— Громов! Здорово, новобрачный, — Макс помахал рукой. В его улыбке было что-то нервное, дерганое, что мне сразу не понравилось. — Ты как раз тот, кто мне нужен.
— Макс, не сейчас. Я в офис, завал, — я открыл дверь авто, но он перехватил мою руку. Его ладонь была подозрительно влажной.
— Погоди. Есть разговор. Касается Кости... и твоей жены. Дело серьезное, Игнат. Клепиков затевает какую-то хрень за твоей спиной, и тебе лучше узнать об этом сейчас, пока акции не рухнули.
Я замер. Упоминание Ксении и Кости в одной связке всегда действовало на меня как красная тряпка.
— Говори здесь. У меня нет времени на загадки.
— Нет, тут камеры, уши... Пойдем в кофейню за углом, буквально на десять минут. Мне нужно тебе кое-что показать. Документы, Игнат.
Я нехотя согласился, заинтригованный упоминанием документов. Мы зашли в полупустое кафе. Макс настоял на том, чтобы самому заказать кофе.
— Сиди, я возьму, тут бариста — мой должник, сделает лучший эспрессо в городе, — бросил он и отошел к стойке.
Он вернулся через пару минут, поставив передо мной дымящуюся чашку. Сам он заметно суетился, проверял телефон, оглядывался на дверь, словно ждал кого-то.
— В общем, слушай... — начал Макс, уводя разговор в сторону каких-то мутных финансовых отчетов и встреч Кости с конкурентами.
Я сделал глоток. Кофе показался мне странным — с каким-то металлическим, горьковатым привкусом, но я списал это на сорт зерен или собственное похмелье. Сделал второй, побольше.
Внезапно звуки кафе начали отдаляться, словно я проваливался в глубокий, ватный колодец. Лицо Макса поплыло, превращаясь в белое размытое пятно. Я попытался встать, но ноги стали чужими, а в голове взорвалась сверхновая, ослепляя и лишая ориентации.
— Макс... что за... — я едва слышал собственный хрип. Мир накренился под углом сорок пять градусов.
Последнее, что я запомнил — это как Макс подхватил меня под руку, а к нам подошли еще двое крепких парней, которых я раньше не видел.
— Перебрал парень, — донесся до меня чей-то голос, далекий и фальшивый. — Поможем другу, отвезем в клуб, пусть проспится.
Дальнейшее превратилось в рваный, кошмарный монтаж.