Страница 42 из 82
— «Игнат сегодня посмотрел на меня в столовой... Мне показалось, что мир замер. Я смотрю на него и боюсь дышать...» — читал он, и круг взрывался гоготом, перекрывающим клубную музыку. — «Если бы он только знал, что я всё это делаю, чтобы он меня заметил! Что я учу этот дурацкий немецкий только потому, что он его любит!»
Он перелистнул страницу, его лицо, искаженное алкоголем и чистейшим презрением, приблизилось вплотную к камере.
— Слышите, пацаны? Наша ледяная королева, оказывается, сохла по мне, пока клей в мой рюкзак лила! — он швырнул дневник на стол, прямо в лужу разлитого липкого коктейля. — Десять лет соплей на бумаге! Как думаете, сколько мне нужно выпить, чтобы прикоснуться к этой жалкой девчонке, которая столько лет строчила мне оды, притворяясь недотрогой?
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри меня происходит окончательная дезинтеграция. Он не просто нашел дневник. Он выставил мою душу на посмешище. Мать продала меня, Костя избил мое тело, но Игнат... Игнат сделал самое страшное. Он убил мою память. Он превратил мою единственную, чистую любовь в грязный анекдот для пьяной толпы.
Моя детская вера в то, что где-то там, под слоями льда, он всё еще тот мальчик, которого я полюбила, рассыпалась прахом. Игнат Громов только что совершил самое идеальное убийство — он убил всё человеческое во мне.
Я сидела на краю кровати в своей спальне, не включая свет. В комнату проникал лишь холодный, мертвенно-бледный отблеск уличного фонаря с 42-го этажа. Жалюзи разрезали этот свет на ровные полосы, превращая комнату в подобие клетки.
Пальто и туфли валялись у двери. У меня не было сил убрать их. Тело ныло, щека пульсировала, становясь чужой и тяжелой. Но эта боль была почти спасительной по сравнению с тем вакуумом, который образовался в груди.
На тумбочке тускло блестел стакан с водой. Рядом лежали несколько блистеров моих лекарств — сильные таблетки от бессонницы, которые я привезла из Лондона. Там, в туманном Альбионе, я принимала по одной, когда тоска по дому становилась невыносимой. Сегодня я достала их все.
Каждую маленькую белую смерть я аккуратно извлекала из фольгированного гнезда. Они лежали на полированном дереве ровной кучкой, беззащитные и страшные в своей простоте.
Мои руки больше не дрожали. Наступил тот странный момент абсолютного штиля, который бывает у человека, принявшего финальное решение. Я была сломана. Не надломлена, а именно раздроблена. Усталость, копившаяся годами, теперь навалилась на меня всей массой этого пентхауса, этой империи Громовых, всей этой грандиозной лжи, которую называли моей жизнью.
Я взяла стакан. Вода в нем была ледяной.
Первая таблетка. Вторая. Третья.
Я глотала их медленно, методично, глядя прямо перед собой в стену.
Глоток. Пауза. Глоток.
В этом не было истерики, только бесконечное, всепоглощающее желание закрыть глаза и больше никогда не видеть этот мир, где искренность — это повод для глума, а любовь — это валюта в сделке.
Когда кучка на тумбочке исчезла, а стакан опустел, я почувствовала странную, почти детскую легкость. Словно я наконец-то сдала самый сложный экзамен в жизни и теперь могу просто уйти домой.
Я медленно легла на кровать, даже не снимая одежды. Потолок плыл перед глазами, тени от жалюзи начали медленно вращаться, превращаясь в причудливые узоры. Холод, который бил меня в прихожей, отступил. На его место пришло вязкое, обволакивающее тепло.
— Прости меня, Тимка... — прошептала я в пустоту. — Я просто очень устала. Прости, что не справилась.
Я закрыла глаза, представляя лицо брата. Тимур был единственным, кто любил меня бескорыстно. Наверное, там, куда я иду, нет контрактов, нет предательства и нет Громовых.
Тьма стала абсолютной и ласковой. Последнее, что я почувствовала — как расслабляются мои пальцы, выпуская телефон. На его экране всё еще светился стоп-кадр из клуба: смеющийся Игнат, держащий мой синий дневник.
Но мне было уже всё равно. Я уходила туда, где меня больше нельзя было ударить.