Страница 31 из 82
Я замер на пороге. Идеальная чистота. Кровать заправлена так ровно, словно на ней никто не сидел последние две недели. Никакой косметики на туалетном столике, ни одной фиолетовой волосинки на ковре. В воздухе стояла холодная, нежилая тишина. Значит, она всё-таки съехала в гостевую? Решила обозначить границы? Облегчение, которое я почувствовал, было почти осязаемым. «Правильно, Волкова. Держи дистанцию», — подумал я, направляясь к дальней комнате в конце коридора.
Я толкнул дверь без стука. И тут же замер, словно натолкнулся на невидимую стену.
Ксения сидела на кровати спиной ко мне, скрестив ноги по-турецки. В ушах — огромные шумоподавляющие наушники, из-за которых она не услышала моего прихода. Вся кровать, пол вокруг неё и прикроватная тумба были завалены папками, графиками и договорами. Она работала. Сосредоточенно, методично, подчеркивая что-то красным маркером.
Но не гора документов заставила меня впасть в ступор.
Перед мной сидела худенькая брюнетка. Никаких кричащих фиолетовых прядей, никакого «взрыва» на голове. Темные, почти черные волосы были заплетены в тугую, аккуратную косу. На ней была простая серая водолазка, которая подчеркивала её пугающую худобу, и серые спортивные штаны. Она выглядела... по-другому. Строго, закрыто, почти болезненно.
«Какого хрена она перекрасилась?» — первая мысль ударила в мозг наотмашь. Ей шел тот фиолетовый. Он делал её живой, яркой, даже когда она была пьяна и невыносима. А сейчас передо мной была тень.
В памяти всплыли мои слова в отеле: «Твои эти фиолетовые патлы... ты выглядишь как привокзальная шалава».
Неужели она сделала это из-за меня? Неужели мои слова так глубоко в нее вошли, что она пошла и уничтожила свою индивидуальность? Я тряхнул головой. Глупости. Ксения Волкова не из тех, кто зацикливается на чужом мнении. Она слишком гордая. Наверняка это просто очередной имиджевый ход для работы в «Волков Групп».
Я сделал шаг ближе, намереваясь коснуться её плеча, чтобы не напугать. И в этот момент мой взгляд упал на её руки, которыми она придерживала папку.
На бледной коже запястий и кистей отчетливо виднелись темные, синюшно-желтые пятна. Синяки. Четкие, похожие на следы от грубых пальцев.
Внутри всё похолодело. Какого черта здесь происходило, пока я грелся под мальдивским солнцем? Кто посмел тронуть её в этой квартире?
Я невольно подался вперед, и тень от моей фигуры упала на её бумаги. Ксения вздрогнула. Она не вскрикнула, не подпрыгнула. Она медленно, почти механически повернула голову, снимая наушники на шею.
Мы встретились глазами.
Я стоял как громом пораженный, но оцепенение длилось лишь секунду. Ярость — чистая, первобытная ярость застила мне глаза. Я сократил расстояние между нами в один прыжок и схватил её за руки, за те самые места, где на бледной коже расцветали уродливые гематомы.
— Кто?! — рявкнул я, не узнавая собственного голоса. — Ксюша, посмотри на меня! Кто это сделал? Кто посмел тебя тронуть в этом доме?!
Она вздрогнула, и этот мелкий, судорожный озноб, прошедший по её телу, ударил меня в самое сердце. Ксюша попыталась вырваться, но я держал крепко, пытаясь рассмотреть повреждения.
— Оставь меня! — выдохнула она. Её голос дрожал, а в глазах, огромных на исхудавшем лице, плескалась такая смесь разочарования и жгучей ненависти, что я невольно ослабил хватку.
— Ксюша, я серьезно. Кто приходил? Охрана? Кто-то из бывших? Я его уничтожу, клянусь...
— Ты?! Ты его уничтожишь?! — Она вдруг резко вскочила, отталкивая меня с такой силой, на которую, казалось, не было способно это истощенное тело.
Документы веером разлетелись по полу, но она даже не заметила. Первые слезы покатились по её щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Она стояла передо мной, сжимая кулаки, и её буквально трясло.
— Убирайся отсюда, Громов! — закричала она, и этот крик, надрывный и полный невыносимой боли, заполнил комнату. — Уходи немедленно! Как ты смеешь... как ты смеешь сейчас строить из себя защитника?! После всего, что ты сделал?!
— Ксения, успокойся, я просто хочу помочь... — Я сделал шаг к ней, протягивая руки, пытаясь обнять её, прижать к себе, чтобы остановить эту безумную дрожь.
— Не трогай меня! — Она отшатнулась, словно от удара тока. — Не смей ко мне прикасаться своими грязными руками! Я ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу! Каждую секунду, каждую молекулу в тебе! Я никогда тебя не прощу! Никогда!
Я замер. Её состояние было за гранью. Это не была капризная истерика или игра актрисы, о которой говорила Марина. Передо мной стоял человек, который пережил настоящий ад, и по какой-то причине этим адом для неё был... я. Но я ведь только что вернулся! Я был на островах, я не видел её две недели!
Её глаза застилала пелена слез, лицо покраснело от крика, а косичка растрепалась. Она выглядела так, словно прошла через войну. Перепуганная, сломленная, тень прежней Ксении. Видеть её такой было физически больно.
Я понял, что если останусь сейчас, я просто добью её. Её взгляд — полный такого глубокого отвращения ко мне — заставил меня медленно попятиться к выходу.
— Хорошо. Я ухожу, — тихо сказал я, стараясь не делать резких движений. — Ксюша, просто... дыши.
Я вышел за дверь и почти бегом бросился к лифту. Меня самого трясло так, что я с трудом попадал пальцем по кнопке вызова. Выскочив на улицу, в холодный московский туман, я жадно глотнул воздух. Перед глазами стояли её синяки и этот пустой, мертвый взгляд темноволосой незнакомки, в которую она превратилась.
Я выхватил телефон и набрал номер Кости. Трубку сняли почти сразу.
— Клепиков, ты где?! — прорычал я в микрофон.
— Игнат? Ты чего так орешь? Дома уже? Как встре...
— Встречайся со мной через десять минут на нашей парковке. Сейчас же! — я сорвался на крик. — Ты мне говорил, что с ней всё хорошо! Ты клялся, что она просто работает и ездит к матери! Ты хоть видел её?! Она похожа на призрака, она перекрасилась, она вся в синяках!
Я сел в машину и с силой ударил по рулю.
— Какого черта тут происходило, Костя? Если я узнаю, что ты что-то утаил... Никто не смеет обижать мою жену. Никто, слышишь?!
Я рванул с места, чувствуя, как внутри закипает холодное, расчетливое желание расправы. Кто бы ни был тот человек, который оставил следы на её руках — он уже мертвец. Я вернулся, и теперь правила игры в этом доме буду устанавливать я.