Страница 25 из 82
Глава 11. Ксюша.
«Говорят, что от любви до ненависти один шаг. Но никто не предупреждал, что этот шаг придется делать босиком по битому стеклу собственных иллюзий. Самое страшное — это не когда тебя предают, а когда тебя заставляют усомниться в том, что ты вообще имела право на счастье. Когда человек, который был твоим маяком, внезапно оборачивается бездной, единственное, что остается — это научиться танцевать в темноте, не касаясь краев».
Я не помню, как заснула. Кажется, мозг просто выключился, сработал предохранитель, когда силы кричать и плакать иссякли. Я проснулась от того, что солнце издевательски ярко ударило в глаза через панорамные окна отеля «The Carlton». Оно безжалостно подсвечивало каждую пылинку в воздухе, заставляя их танцевать в золотистых лучах, и каждую пятитысячную купюру, разбросанную по ковру. Эти розово-коричневые бумажки теперь казались мне ошметками моей собственной кожи, которую Игнат содрал с меня своими словами, а затем бросил к ногам, оценив мою честь и мою любовь по рыночному курсу.
Я лежала на ковре, уткнувшись лицом в ворс, и не хотела шевелиться. Мое свадебное платье, превращенное в бесформенную кучу шелка, лежало в углу как труп убитого счастья. Я не стала ему звонить. Не стала писать. Мой телефон лежал на прикроватной тумбочке — холодный, безжизненный кусок пластика, который за всю ночь не мигнул ни единым уведомлением. Мы оба хранили молчание, и в этом вакууме было больше яда, чем в любой открытой ссоре. Он ушел, оставив меня среди денег, как дешевую девку после тяжелой смены, а я осталась, чтобы собрать осколки себя и попытаться склеить их в нечто, способное хотя бы имитировать дыхание.
Такси доставило меня к нашему новому дому. ЖК «Атлант». Стеклянная башня, упирающаяся шпилем в серое московское небо. Пентхаус, который наши отцы купили нам как «фундамент для новой империи». Я смотрела на это здание через стекло машины и чувствовала, как к горлу подступает физическая тошнота. Огромный, роскошный склеп для двоих людей, которые теперь делят одну общую ненависть.
В квартире было оглушительно пусто. Тишина здесь не была спокойной — она была плотной, давящей, почти осязаемой. Я прошла через необъятную гостиную, и звук моих каблуков эхом отбивался от голых стен, будто дом издевался над моим одиночеством. Его не было. Ни в кабинете, ни на кухне. Никаких следов его присутствия, кроме запаха дорогого ремонта и холодного металла. И впервые за сутки я почувствовала что-то, отдаленно похожее на облегчение. Воздух здесь не был отравлен его тяжелым, презрительным присутствием. Мне не нужно было держать лицо, не нужно было прятать дрожащие руки или делать вид, что я сильнее, чем есть на самом деле.
Я зашла в хозяйскую спальню. Огромная кровать под серым шелком, вид на изгиб Москвы-реки, зеркальные потолки. Эта комната должна была стать нашей крепостью, нашим интимным миром. Но сейчас она выглядела как стерильная операционная, где мне только что сделали ампутацию души. Я представила, как Игнат ложится здесь, как он смотрит на меня тем самым взглядом...
«Ты же страшилище. Ты костлявая, плоская, у тебя вместо тела — набор костей, обтянутых кожей».
Слова снова полоснули по нервам, заставляя меня согнуться пополам, прижав руки к животу. Боль была физической, острой, режущей. Я резко развернулась и выбежала из комнаты, захлопнув дверь так, что дрогнули стекла в рамах. Нет. Эта комната — его. Пусть задыхается в своем высокомерном величии. Я прошла в самый конец длинного коридора и толкнула дверь в гостевую спальню. Она была меньше, уютнее, в теплых бежевых тонах. Моя территория. Моя одиночная камера, в которой я буду зализывать рваные раны, пока не решу, как жить дальше.
Первым делом я включила музыку на полную мощность. Мне нужно было убить эту тишину, забить её звуком, пока она не начала нашептывать мне новые гадости. Тяжелый, ломаный бит британского инди-рока заполнил пространство, вибрируя в полу и стенах. Под этот шум я принялась за чемоданы.
Разбор вещей превратился в механический, почти мазохистский ритуал. Плечики, полки, ящики. Я вешала свои лондонские платья — дерзкие, невероятно дорогие, купленные в те моменты, когда я пыталась доказать самой себе, что я чего-то стою. Я вешала их и чувствовала, как внутри закипает горькая, черная обида. Я ведь везла их для него. Я выбирала каждый кружевной лоскут, представляя, как он будет смотреть на меня, как его пальцы будут касаться этой ткани... Какая же я идиотка. Наивная дура, которая поверила в сказку, написанную на крови и деньгах.
Я остановилась перед зеркалом в гардеробной. Музыка орала, разрывая пространство, но в моей голове всё равно звучал его голос. Его интонации, пропитанные брезгливостью, как формалином.
Я медленно подняла край футболки, рассматривая в зеркале свои ребра, острые ключицы, узкие, почти мальчишеские бедра. В Лондоне это называли «heroic chic», это было эстетично, это было модно. Я гордилась своей хрупкостью. Но в его глазах я была лишь «костлявым обмылком». Недочеловеком. Ошибкой природы.
— Ты не сломаешь меня, — прошептала я, глядя на свое отражение через пелену подступающих слез. Глаза в зеркале были чужими — темными, полными дикой боли. — Слышишь, Громов? Ты не имеешь права решать, красивая я или нет. Ты никто.
Я со злостью швырнула стопку шелкового белья на пол. Гнев начал вытеснять потерянность. Обида трансформировалась в нечто твердое и острое, как осколок стекла в самом сердце. Он думает, что купил меня? Думает, что я буду сидеть здесь, забившись в угол, и ждать, когда хозяин соизволит обратить на меня внимание?
Я продолжала разбирать вещи, но движения стали резкими, рваными. Каждый свитер, каждая пара туфель — я буквально вколачивала их в полки. Я была зла на него так, как никогда в жизни. На его самоуверенность, на его жестокость, на то, как легко он растоптал моё признание, моё письмо, которое я считала своим последним шансом на спасение.
Но за этой яростью пряталась такая бездонная боль, что от неё хотелось выть в голос. Моя самооценка, которую я по крупицам, по миллиметру собирала в Лондоне, рухнула ниже бетонного основания этого дома. Я снова чувствовала себя дефектной. Нежеланной. Мусором, который подобрали из жалости, чтобы не расстраивать родителей.
Когда последний пустой чемодан был с грохотом отброшен в сторону, силы окончательно покинули меня. Адреналин, который заставлял меня лихорадочно работать руками, испарился, оставив после себя лишь звенящую, вакуумную пустоту.