Страница 26 из 82
Я побрела в ванную комнату — стерильное царство белого мрамора, зеркального хрома и холодного света. Мои руки дрожали так сильно, что я трижды не могла высечь искру из зажигалки. Я зажигала ароматические свечи одну за другой — три, пять, десять — пока их дрожащее оранжевое пламя не заполнило комнату призрачным светом, превращая современный санузел в подобие древнего храма для жертвоприношений. Я пустила воду, и густой, влажный пар мгновенно окутал зеркала, стирая моё отражение. Это было кстати. Я не хотела видеть женщину, которая вчера была «королевой», а сегодня стала «браком».
Из холодильника в баре я вытащила бутылку дорогого белого вина. Штопор вошел в пробку с противным, надсадным скрипом, а когда горлышко отозвалось глухим «хлопком», этот звук показался мне единственным искренним словом, сказанным в мой адрес за последние сутки.
Я вошла в воду прямо так, как была — в одном черном кружевном белье, в котором собиралась вчера его соблазнять. Оно было тонким, почти невесомым, и теперь намокло, прилипая к коже как вторая кожа. Горячая вода обжигала, впиваясь в тело тысячами иголок, но внутри меня всё равно бил мелкий, неутихающий озноб. Я привалилась спиной к борту ванны, прижала ледяную бутылку к груди и включила плейлист.
Зазвучали первые, тяжелые и тягучие аккорды «Раневской». Низкий, пронизанный надрывной, почти осязаемой болью голос Лолиты заполнил пространство ванной, отражаясь от кафеля.
— «Ты не умел летать, а я не умела падать...» — прохрипела я, делая первый, огромный глоток вина прямо из горлышка. Оно было ледяным, терпким и обжигающим, но не могло заглушить ту горечь, что скопилась на языке.
Я зажмурилась, и в этот момент плотину прорвало. Слёзы хлынули с такой силой, что стало больно дышать. Это не был аккуратный плач. Это был первобытный, страшный рев раненого зверя. Я кричала, заглушая музыку, выплескивая из себя каждую секунду того кошмара, который Игнат устроил мне.
— «И мы играли в жизнь... И мы играли в радость!» — я уже не пела, я выла эти строчки, содрогаясь всем телом так, что вода в ванне выплескивалась на пол, заливая дорогие коврики.
Каждое его слово всплывало в мозгу, как огненное клеймо. «Костлявая», «Плоская», «Шалава». Я ударила кулаком по воде, поднимая каскад брызг, которые погасили пару свечей на краю. Я ненавидела его. Ненавидела за каждое брошенное в лицо слово, за каждую купюру, что хлестнула меня по щекам. Но сильнее всего я ненавидела ту часть себя, которая всё еще тянулась к нему.
— Почему ты такой жестокий? — задыхаясь от рыданий, шептала я в пустоту, прижимаясь лбом к мокрым коленям. — Почему именно ты, Игнат? Почему ты не мог просто промолчать?
Я сползла глубже, почти скрываясь под водой с головой. На поверхности остались только губы, которые продолжали предательски шептать самое запретное имя.
— Игнат... мой Игнат...
Я вспомнила, как он смотрел на меня вчера у алтаря. Его рука, так уверенно державшая мою — неужели она чувствовала только брезгливость? Я вспомнила запах его парфюма — кедр и холодный металл — и почувствовала, как сердце совершает болезненный, судорожный толчок. Я любила его монстром. Любила его палачом. Я любила его даже тогда, когда он швырял в меня деньги, потому что эта любовь была моей единственной константой на протяжении десяти лет одиночества в Лондоне. Она была моим вирусом, моей неизлечимой болезнью.
— «Я так привыкла жить в твоём плену...» — я зашлась в новом приступе кашля и рыданий, чувствуя, как вино бьет в голову, туманя реальность.
Я пила вино, как лекарство, короткими, жадными глотками, надеясь, что оно наконец выжжет из моей памяти его ледяные глаза. Но память была безжалостным садистом. Я видела его лицо, я слышала его смех, я чувствовала его присутствие в каждой молекуле этой проклятой квартиры.
— Я ненавижу тебя... я так сильно тебя люблю, что хочу содрать с себя кожу, чтобы не чувствовать этой боли! — я сорвалась на визг, роняя бутылку. Она ударилась о кафель с тяжелым звоном, выплескивая остатки жидкости на пол, смешиваясь с водой и воском.
Я лежала в остывающей ванне, опустошенная, с красными, опухшими глазами и саднящим горлом. Музыка допевала последние строки, и в наступившей тишине я чувствовала себя окончательно сломленной. Я была Громовой по паспорту, но в этой жизни у меня не осталось ничего, кроме этого пустого титула и разбитого сердца.
— Будь ты проклят, — прошептала я, закрывая глаза. — Будь ты проклят за то, что я не могу перестать тебя ждать.
В этот момент, сквозь вату в ушах и шум воды, я услышала резкий, отчетливый звук из прихожей. Звук поворачивающегося в замке ключа и тяжелый хлопок входной двери.
Я замерла, задержав дыхание. Сердце, которое минуту назад казалось мертвым, вдруг совершило безумный, болезненный кульбит.
Игнат? Неужели он пришел? Неужели он решил, что был слишком резок?
Я судорожно попыталась прикрыть грудь руками, осознавая свой жалкий вид: мокрое кружево, размазанная по всему лицу тушь, пустая бутылка на полу и запах вина. Если это он, то он увидит меня именно такой — раздавленной и жалкой. Именно такой, какой он хотел меня видеть.
Я судорожно вылезла из воды, едва не поскользнувшись на разлитом вине. Тело было тяжелым, ватным, а сознание — мутным. Схватив с крючка длинный шелковый халат, я накинула его на мокрое тело. Ткань мгновенно прилипла к коже, но мне было плевать. Я затянула пояс так туго, что ребрам стало больно, и дрожащими руками стерла остатки туши со щек, размазывая их еще сильнее.
Шаги в коридоре затихли. В квартире воцарилась самая зловещая тишина.
— Игнат? — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Игнат, это ты?
Ответа не последовало. Только глухое, мерное дыхание по ту сторону двери.
В какой-то момент глупая, иррациональная надежда на то, что муж вернулся загладить вину, вспыхнула в груди последним угольком. Я сделала вдох, расправила плечи и, стараясь не качаться, вышла в прихожую. Свет там был выключен, только тусклый отблеск уличных фонарей падал на зеркальный пол, создавая длинные, уродливые тени.
Фигура стояла у самой двери, неподвижная и темная. Она казалась неестественно высокой в этом полумраке.
— Почему ты молчишь? — я сделала шаг вперед, щурясь от темноты. — Если ты пришел снова говорить мне гадости, то лучше уходи. Я больше не намерена это слушать. Уходи к своим шлюхам, Громов!
Слова застряли в горле. Человек медленно вышел из тени, и в этот момент свет из прихожей, который я включила дрожащим пальцем, ударил по его лицу.