Страница 19 из 82
Я вышла в спальню. Свет был приглушен. Игнат сидел в кресле, его рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, обнажая мощный разворот плеч. Он медленно поднял на меня взгляд — мутный, тяжелый, пропитанный алкоголем и чем-то, что я, в своей наивности, приняла за страсть.
Я подошла к нему, коснувшись пальцами его шеи. Кожа была обжигающе горячей.
— Игнат... — прошептала я, склоняясь к его лицу, ища его губы. — Я так долго ждала этого. Мы одни.
Он вдруг коротко, по-звериному усмехнулся. Звук был настолько неприятным, что я вздрогнула. Его рука рывком перехватила мои запястья, сдавливая кости так, что я вскрикнула от неожиданности и боли. Он притянул меня к себе, почти вжимая лицом в свои колени.
— Ты посмотри, какая сука, — прошипел он, и от его ледяного тона по позвоночнику пробежал первобытный ужас. — Ты реально думала, что если мы постояли у алтаря и поторговали лицами перед прессой, я забуду, какая ты мразь? Что я трахну тебя из великой благодарности за то, что ты соизволила вернуться и осчастливить меня своим присутствием?
Он резко толкнул меня в грудь. Я пошатнулась, едва удержав равновесие, мой шелковый халат распахнулся. Игнат встал — медленно, угрожающе, словно хищник. Он подошел к комоду, вытащил из своей сумки толстую пачку пятитысячных купюр и с нескрываемым отвращением швырнул их мне прямо в лицо. Бумага хлестнула по щекам, деньги зашуршали по ковру, разлетаясь грязным веером у моих босых ног.
— На, блять! Заработала! — его голос перешел в глухой рык. — Ты же за этим приехала, Ксюша? Ты же продажная до мозга костей, вся в свою семейку. Сними эту тряпку и покажи, за что я заплатил. Или ты думала, я буду тут перед тобой на коленях ползать и признания в любви шептать? Отрабатывай, шлюха. Давай, покажи мастер-класс, чему тебя там в лондонских борделях научили.
— Игнат... остановись... что ты такое говоришь? — слезы мгновенно обожгли глаза, голос превратился в жалкий, прерывистый хрип. Мир вокруг начал стремительно рассыпаться.
— Что я говорю? Я говорю правду, которую ты так тщательно замазывала своей косметикой! — он сделал шаг, нависая надо мной, и в его глазах я увидела бездонную, ядовитую ненависть. — Посмотри на себя, Волкова. Ты же страшилище. Ты костлявая, плоская, у тебя вместо тела — набор костей, обтянутых кожей. Твои эти фиолетовые патлы... ты выглядишь как привокзальная шалава, которая пытается косить под элиту. Ты думаешь, я после нормальных, сочных женщин захочу прикасаться к этому уродству? Да у меня на тебя не встанет, даже если я ослепну. От тебя за версту несет высокомерием и дерьмом.
Он схватил меня за плечи, встряхивая так, что голова беспомощно мотнулась назад.
— Ты — гребаная ошибка, Ксюша. Пустое место. Ты думала, я тебя выбрал? Да я тебя ненавижу! Каждое мгновение рядом с тобой вызывает у меня рвотный рефлекс. Ты думала, твои ноги — это красиво? Да это палки, смотреть тошно! У тебя ни груди, ни жопы, ни души. Обычный обмылок в дорогом кружеве. Ни один мужик не захочет тебя по-настоящему, только если ты ему за это не приплатишь из папиных ворованных денег.
Мой мир рухнул окончательно. Десять лет выжженной любви, то письмо, которое я хранила как святыню, мои мечты о доме — он топтал их тяжелыми берцами, вминая в грязь. Но когда он наклонился к самому моему уху, чтобы выплюнуть последнее: «Ты — мусор, который я подобрал из жалости к твоему покойному отцу», во мне что-то лопнуло.
Хлесткий, звонкий удар ладонью по его щеке разрезал тишину номера. Рука горела, по телу прошла крупная, судорожная дрожь. Я стояла перед ним, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Слезы градом катились по щекам, но я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Пошел ты на хрен, Громов, — мой голос был хриплым, надтреснутым, но в нем впервые за вечер прорезалась стальная ярость Волковых. — Засунь себе эти деньги в свою гнилую глотку. Ты чудовище.
Я не стала запахивать халат. Пусть смотрит. Пусть захлебнется своим ядом. Игнат медленно, очень медленно повернул голову назад. На его щеке, стремительно наливаясь багровым, проступал четкий след от моей руки. Он не разозлился сильнее. Наоборот, его лицо разгладилось, превратившись в ледяную маску абсолютного, финального равнодушия.
Он криво ухмыльнулся, глядя на меня как на кусок дорожной пыли.
— Характер показываешь? Поздно, Фиалка. Ты уже подписала все бумаги. Теперь ты — моя собственность, которую я даже трогать брезгую, — он поправил воротник рубашки и взял со стола ключи от машины. — Умойся. Вид у тебя — пиздец. Поеду к той, которая умеет быть женщиной, а не истеричным бревном. Не жди меня, Ксюша. Спи на полу, это как раз твой уровень.
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в вазе звякнули лилии, роняя тяжелые лепестки. В номере воцарилась гробовая, удушливая тишина.
Я осталась стоять посреди комнаты. Пятитысячные купюры валялись повсюду — на дорогом ковре, на моих босых ногах, под кроватью. Я не сделала ни шага, чтобы их убрать. Кровь пульсировала в висках, грудь ходила ходуном.
Я смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как внутри выгорает всё живое, оставляя лишь пепел и острую, как бритва, жажду мести.
«Я тебя ненавижу, — повторяла я про себя, глотая соленую горечь рыданий. — Клянусь, Игнат, я заставлю тебя захлебнуться каждым твоим словом. Ты еще приползешь к этому «уродству», и тогда я буду той, кто ударит первой».