Перерожденная Злодейка

26 глава

На пороге он.

И Хван стоит в дверях, в простой домашней одежде, без церемоний, без свиты, осунувшийся, с тенями под глазами, проведший двое суток у моего изголовья. И когда он видит, что я сижу, что я в сознании, что я смотрю на него и улыбаюсь, он на мгновение замирает, как будто не верит. А потом в три шага пересекает комнату, опускается на колени у моего

йо

и берёт мои руки в свои, и прижимает их к губам, к лицу, к закрытым глазам.

— Жива, — выдыхает он. — Я не верил. Лекари говорили может не очнуться. А я сидел и не верил им. Не позволял себе верить. И вот, ты. Смотришь. Улыбаешься.

— Я обещала, — говорю я тихо. — Что доживу. Чтобы увидеть, чем кончится история.

— Никаких историй больше, — говорит он горячо. — Слышишь? Всё кончилось. Твой отец под стражей. Имя твоё очищено. Тебе больше ничто не грозит. Теперь будет только жизнь. Долгая. Спокойная. Наша. Я больше никому не позволю тебя у меня отнять. Никогда. Ни закону, ни трону, ни самому Небу.

Я смотрю на него.

И не говорю, что Небо его не спросит.

Что у меня две недели. Может быть. Что я скоро уйду не в смерть, в другое. В мир, куда ему не попасть. И что отнять меня у него собирается не закон и не трон, а сама грань между мирами, против которой бессилен даже наследный принц.

Я не говорю.

Ещё рано. Я не готова. И, Хварин права: я не хочу тратить эти дни на горе.

— Помоги мне встать, — говорю я вместо этого. — Я хочу выйти. Я хочу увидеть небо не через решётку.

Так начинаются мои две недели.

Я считаю их с первого дня по привычке, по своему вечному списку. Только теперь я считаю не угрозы и не врагов. Я считаю дни. Каждый. Как сокровища. Как монеты, которых осталось немного, и каждую надо потратить с умом на радость, не на страх.

Вдовствующая королева, спасшая меня, оказывается ко мне неожиданно добра. Она вызывает меня к себе маленькая, прямая, седая, со стальными глазами, и долго смотрит на меня, и говорит:

— Ты не та, какой о тебе говорили, дитя. Дочь Ёна должна была вырасти ядовитой, как её отец. А ты иная. Девочка Чхве рассказала мне, что ты делала. Как спасала, вместо того чтобы губить. — Она качает головой. — Странно. Будто в дочь министра вселилась чужая, добрая душа.

Я вздрагиваю.

«Если бы вы знали, госпожа, как вы близки к правде.»

— Может быть, госпожа, — говорю я тихо, — люди иногда становятся не тем, чем родились.

— Может быть, — соглашается королева. — Живи, дитя. Тебе дарована жизнь. Не растрать её.

Не растрать её.

Если бы она знала, как мало у меня этой жизни и как отчаянно я не хочу её растратить.

Я провожу эти дни с теми, кого люблю.

Ёнсу первым. Меня отпускают навестить его в маноре, теперь опустевшем, притихшем без отца. Мальчик бросается ко мне через весь двор, врезается, обхватывает руками за пояс, утыкается лицом и плачет, и смеётся, и не отпускает.

—

Нуна

! Ты вернулась! Ты живая! Я молился, я каждую ночь молился, я говорил, я здесь,

нуна

, я здесь, держись, — ты слышала? Слышала?

— Слышала, — говорю я, гладя его по голове, и сама плачу. — Каждое слово слышала,

тонсэн

. Ты держал меня. Ты меня вытащил.

Я провожу с ним целый день. Мы запускаем бумажного змея во дворе кривого, самодельного, которого он мастерил «для тебя, когда вернёшься». Мы едим сладкие рисовые шарики, перепачкавшись оба. Я рассказываю ему сказки мои, из другого мира, переделанные на здешний лад: про девочку с красной шапочкой, про спящую царевну, про гадкого утёнка, который оказался лебедем. Он слушает, раскрыв рот, и говорит, что таких сказок никогда не слышал, и откуда я их знаю, и я говорю «приснились», и это почти правда.

А вечером, когда он засыпает на полуслове, прижавшись ко мне, я долго сижу рядом и смотрю на его лицо. Запоминаю. Каждую чёрточку. Родинку у виска. То, как он во сне хмурится и разглаживается. То, как держит меня за рукав даже во сне, чтобы не ушла.

«Я уйду, — думаю я. — Скоро уйду, и ты проснёшься, а рядом будет она настоящая Хварин. И она будет любить тебя, я знаю, она будет, она хорошая, я её чувствовала. Но это буду не я. И ты не поймёшь, почему сестра вдруг стала немного другой. Будешь думать повзрослела. Изменилась после темницы. А меня, меня ты не вспомнишь, потому что ты и не знал, что я была. Ты всё время думал, что я, это она.»

Эта мысль самая горькая из всех. Что я уйду, не оставив следа. Что никто из них, кроме Суён, даже не узнает, что я была. Что я просто растворюсь, а на моём месте останется та, кем меня все считали.

Я наклоняюсь и целую спящего Ёнсу в лоб.

— Я была, — шепчу я ему, так тихо, что и сама едва слышу. — Что бы ни было дальше, я была,

тонсэн

. И я любила тебя по-настоящему. Помни это даже если не будешь знать, что помнишь.

С Сори прощаться труднее всего без слов.

Потому что ей я не могу сказать правду. Она не поймёт, она простая, добрая, верная Сори, для неё «другие миры» и «чужие души» сродни бесовщине, от которой надо бежать к шаману. И я не говорю. Я просто провожу с ней время. Позволяю ей расчёсывать мне волосы по вечерам, как она любит. Расспрашиваю её о её жизни впервые по-настоящему: откуда она, есть ли у неё родные, о чём она мечтает. Оказывается, у неё есть мечта скопить денег и открыть маленькую лавку, торговать тканями. Я запоминаю. И в один из дней тайно отдаю ей почти все деньги, что у меня есть, зашитые когда-то в пояс.

—

Агасси

, что вы, я не могу…

— Можешь, — говорю я. — Это тебе. На лавку. На мечту. Считай за всё, что ты для меня сделала. За то, что стерегла мою дверь, когда я уходила к нему. За то, что верила в меня, когда никто не верил. Бери, Сори. И будь счастлива. Обещай мне.

Она плачет. Берёт. Обещает.

И не знает, что это прощальный подарок.

Впервые истончение становится по-настоящему ощутимым на пятый день.

Я сижу с Суён в дворцовом саду у того самого пруда с лотосами. Мы не говорим о важном; мы нарочно говорим о пустяках о травах, о придворных сплетнях, о том, какой шёлк ей теперь полагается по новому положению и как ей в нём неловко. Мы смеёмся. Это один из тех редких часов, что я краду у судьбы, просто быть рядом, просто болтать, будто впереди ещё годы.

И вдруг посреди фразы мир мерцает.