Страница 54 из 63
Я не могу описать иначе. На одно мгновение на долю мгновения всё вокруг становится… ненастоящим. Полупрозрачным. Будто нарисованным на тонкой бумаге, сквозь которую просвечивает что-то другое. Голос Суён доносится словно издалека, со дна колодца. Я протягиваю руку к чаше с водой на каменном столике и моя ладонь на миг проходит сквозь неё. Сквозь камень, сквозь глину, как сквозь дым. Я не чувствую чаши. Её для меня будто нет. Или меня, будто нет для неё.
А потом так же внезапно всё возвращается. Мир снова плотный, цветной, настоящий. Чаша твёрдая под пальцами. Голос Суён рядом.
— …и вот тогда я ей сказала… Алина? — Суён обрывается, всматривается в моё лицо. — Алина, что с тобой? Ты вся побелела. И ты… — она хватает меня за руку, и я вижу, как меняется её лицо, — Алина, у тебя рука. Она на миг стала… я видела сквозь неё. Я видела сквозь твою руку траву.
— Это началось, — тихо говорю я. — Истончение. Грань тянет меня. Всё сильнее. Я… я наполовину уже не здесь, Сун. Мир иногда становится прозрачным. И я для него тоже.
Суён сжимает мою руку крепко, будто хочет удержать, не дать просочиться сквозь пальцы судьбы.
— Сколько? — шепчет она. — Сколько у тебя осталось?
— Не знаю. Эти провалы будут чаще. Дольше. А потом в один из них я не вернусь. Уйду насовсем. Думаю несколько дней. Может, неделя.
Мы сидим у пруда, держась за руки, и молчим. Лотосы покачиваются на воде. Стрекоза садится на лист и я смотрю на неё и думаю: запомнить. Запомнить эту стрекозу, этот пруд, эту руку сестры в моей. Всё, что скоро станет недоступным навсегда.
— Знаешь, что самое странное? — говорю я. — Я ведь так хотела домой. Все эти месяцы. Каждую ночь плакала домой, домой. А теперь, когда дом так близко, когда грань уже тянет, — я цепляюсь за каждый камень здесь. За эту стрекозу. За твою руку. За голос Ёнсу. Будто это я отсюда родом, а домой меня выдёргивают силой. Как же так вышло, Сун? Когда чужой мир успел стать домом?
— Тогда же, — тихо говорит Суён, — когда ты успела стать мне сестрой. Незаметно. По капле. Так всегда и врастают не вдруг. А потом отдирать приходится с мясом. — Она смаргивает слёзы. — Но ты иди, Алина. Слышишь? Когда придёт срок не цепляйся, не мучай себя. Иди домой. Тебя там ждёт мать, у которой мёрзнут руки. А мы… мы тебя отпустим с любовью. Это ведь тоже любовь отпустить. Самая трудная.
Я кладу голову ей на плечо. Она свою щёку на мои волосы. И мы сидим так, пока солнце не начинает клониться к стенам дворца, две сестры, ворующие у грани последние тихие часы.
И, он.
И Хвана я вижу каждый день. Он приходит во дворцовые покои, отведённые мне, открыто теперь, не таясь, потому что таиться больше не от кого. Король при смерти; вся власть у вдовствующей королевы, которая ко мне благоволит; а сам И Хван наследник, которому скоро взойти, и его слово уже почти закон.
Мы гуляем по дворцовым садам. Сидим у прудов, в которых цветут лотосы. Говорим обо всём и ни о чём. Он рассказывает мне о том, каким будет его правление, о реформах, о которых мечтал с детства, о том, как облегчит участь простого народа, как откроет школы, как приблизит таких, как Суён, людей по уму, а не по крови. Он рассказывает и глаза у него горят, и я вижу: вот он, тот принц, в которого я влюбилась на экране. Не просто красивый. Не просто добрый. А мечтающий сделать мир лучше. И способный это сделать.
И каждый раз, слушая его, я думаю: «А меня здесь не будет. Я не увижу ни одной из этих школ. Я не доживу здесь до его правления. Я уйду, и всё это случится без меня.»
И ещё я думаю страшное:
«Он строит планы, в которых есть я. Свадьба. Дворец. Дети, может быть. Долгая жизнь рядом. Он не знает, что строит дом из песка. Что я уже наполовину не здесь. Что каждый день связь истончается, и я чувствую это всё сильнее: руки становятся будто чужими, голоса, будто издалека, мир, будто за стеклом.»
Однажды вечером, у пруда с лотосами, он берёт мою руку и вдруг хмурится.
— Ты холодная, — говорит он. — Совсем холодная. И… — он сжимает мои пальцы крепче, всматривается в моё лицо, — ты бледная в последние дни. Прозрачная какая-то. Лекари сказали, ты поправляешься. Но мне кажется наоборот. Будто ты таешь. Будто тебя становится меньше с каждым днём. Хварин. Скажи мне правду. Тебе плохо? Болезнь вернулась?
Я смотрю на него.
И понимаю больше нельзя.
Что я не имею права позволять ему строить дом из песка. Что он заслуживает правду всю, какой бы невозможной она ни была. Что эти дни, которые я хотела потратить на радость, не на горе, они не будут полными, честными, настоящими, пока между нами стоит эта последняя ложь.
— И Хван, — говорю я. И голос у меня дрожит. — Завтра. Отвези меня завтра в ту долину. К горным вишням. Они, наверное, уже отцвели, но это неважно. Я хочу там. Я должна тебе кое-что рассказать. Всё. Всю правду о себе. Ту тайну, которую ты обещал ждать. Время пришло.
Он смотрит на меня долго.
— Хорошо, — говорит он тихо. — Завтра. В долину. — И, помолчав, добавляет, и в голосе его страх, который он пытается скрыть: «Что бы ты ни рассказала, я приму. Помнишь? Я обещал. Какой бы ни была правда».
— Помню, — шепчу я.
«Дай бог, чтобы ты сдержал это обещание, — думаю я. — Потому что правда, которую я тебе завтра скажу, страшнее всего, что ты можешь вообразить.»
Той ночью я не сплю.
Я сижу у окна, как когда-то, в первую ночь после броши, целую жизнь назад. Луна за решёткой дворцового окна растущая теперь, почти полная. И я смотрю на неё и считаю по списку, в последний раз по-старому, со страхом:
«Сколько у меня осталось? Неделя? Меньше? Связь рвётся всё быстрее. Я чувствую край близко.
И завтра я скажу ему всё.
И завтра, я узнаю, правда ли любовь сильнее двух миров.
Или это бывает только в сказках. В тех самых, которые я переводила в съёмной квартире, под пледом, не веря ни единому слову.»
¹
Инён
(인연) судьбоносная связь между людьми, идущая, по поверьям, из прошлых жизней и тянущаяся в будущие; кармическая нить, соединяющая две души через время и расстояние. ²
Нуна
обращение младшего брата к старшей сестре.