Перерожденная Злодейка

Долго. Молча. Будто тоже не верит. Будто шёл ко мне через грань, через незнакомый страшный мир, не зная даже, найдёт ли, существую ли я тут вообще.

А потом тихо, хрипло, на чистом, старинном, чуть архаичном корейском, который я переводчица, всю жизнь работавшая с этим языком, понимаю с первого слова, до последнего звука:

— Я обещал, — говорит он. — Что найду тебя. Откуда угодно. Сквозь что угодно. — Его голос дрожит. — Я искал три дня. Я не знал твоего имени тут, не знал, где ты живёшь, я не знал даже, как просить помощи в этом мире. Я шёл наугад, по тому теплу, которое чувствовал, по той нити, что между нами. И нашёл. Алина. Я нашёл тебя.

Я не могу говорить.

Я бросаюсь к нему через порог, через разбитую кружку и обнимаю его, и он обнимает меня, и я чувствую, он настоящий, тёплый, живой, его сердце колотится у моей щеки, его руки сжимают меня так, что больно, и это самая прекрасная боль в моей жизни.

— Ты пришёл, — рыдаю я ему в плечо. — Ты пришёл. Ты перешёл. Получилось. И Хван. Ты здесь. Ты правда здесь.

— Я здесь, — шепчет он мне в волосы. И я слышу, он тоже плачет. Наследный принц, отдавший целый мир. Плачет от счастья на пороге панельной многоэтажки. — Я здесь, Алина. Я нашёл. Те самые слова, помнишь? Которые ты говорила мне и брату. «Я здесь.» Самые правдивые на свете. Я здесь. И больше никогда никуда. Слышишь? Никогда.

Мы стоим в дверях обнявшись, плача, смеясь, два человека из двух разных миров, из двух разных веков, которых не должно было быть вместе никогда, против всех правил, против канона, против самой грани между мирами.

И всё-таки, мы вместе.

Я переписала историю.

До самой последней строки.

Потом я заведу его в квартиру.

Усажу на диван растерянного, оглядывающегося на гудящий холодильник, на светящийся экран телефона, на электрическую лампу, как на чудеса. Налью ему чаю, он будет держать кружку обеими руками, недоверчиво, и спросит, почему вода горячая без огня, и я засмеюсь и заплачу одновременно, и начну с самого начала объяснять ему мой мир. Свет в стене. Голоса в коробке. Повозки без лошадей. Всё то, о чём я когда-то рассказывала ему под цветущей вишней, а он слушал как сказку.

Теперь это будет его жизнь.

Я смотрю на него, сидящего на моём стареньком диване, и пытаюсь представить, как объясню ему всё. Метро, в котором под землёй ездят поезда. Деньги, которые лежат не в сундуке, а в тонкой пластиковой карточке. Работу, которую ищут, рассылая бумаги незнакомым людям. Соседей, которых не знаешь по имени. Целый мир, где он будет не наследным принцем, а человеком из ниоткуда, без прошлого, которое можно предъявить.

И мне почти страшно. Потому что я знаю, как одиноко быть чужой в чужом мире. Я сама прошла это там, у него. И теперь он пройдёт это здесь, у меня. Только разница в том, что я была одна, а он не будет. Я помогу ему на каждом шагу. Я переведу ему каждое слово. Я буду его «я здесь» в этом гудящем, непонятном, моём мире, как он был моим там…

Нам предстоит всё. Документы сделать, которых у него нет. Язык, которого он не знает, кроме корейского, который, по счастью, знаю я. Работа, дом, деньги, тысяча мелочей чужого века. Будет трудно. Будет странно. Будет иногда горько.

Но это мы пройдем вместе.

А пока в этот первый вечер, мы просто сидим на моём стареньком диване, прижавшись друг к другу, и за окном гаснет городской закат, и я держу его за руку тёплую, живую, настоящую, и думаю:

Я так хотела попасть в сказку.

Я попала. И это была не сказка, это была жизнь. Страшная, прекрасная, настоящая. С болью, с потерями, с эшафотом и вишнями, с прощаниями, которые рвут сердце, и с любовью, которая оказалась сильнее двух миров.

А потом я вернулась домой.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как сложится наша жизнь в этом тесном, шумном, обыкновенном мире. Будут трудности, которых я сейчас даже не могу вообразить. Но я знаю одно, твёрдо, как не знала ничего никогда: что бы ни случилось, мы встретим это вместе. И этого достаточно. Этого хватит на целую жизнь. На две жизни, если уж говорить честно. На мою прежнюю и на ту, что начинается сейчас, с этого стука в дверь, с этого тёплого вечера, с этой руки в моей руке. Я так долго искала дорогу домой. А оказалось, что дом не там и не здесь. Дом там, где он. Где те, кого я люблю. И эту простую вещь я везла через два мира, через грань, через смерть и возвращение, чтобы наконец понять.

И сказка пришла за мной следом.

Постучала в мою дверь.

И осталась.

Навсегда…

…Много позже, в другой стране, в старых хрониках одной давно исчезнувшей династии, историки найдут странную, обрывочную запись.

О наследном принце, который на пороге великого правления вдруг удалился от мира и пропал бесследно, не оставив ни могилы, ни мощей.

О дочери опального министра, которую вели на казнь и которая, помилованная, прожила долгую тихую жизнь, вырастила младшего брата, была дружна с великой целительницей своего века и, как говорили, до старости иногда останавливалась под цветущими вишнями и улыбалась чему-то, чего никто не понимал.

О придворной шаманке, что однажды ночью исчезла из своего дома, оставив пустым нетронутое ложе, и которую больше никто никогда не видел.

И о низкорождённой травнице Чхве Суён, в чьих жилах, как выяснилось, текла кровь древнего рода, что стала опорой нового двора, и чьё имя народ поминал добром ещё сотни лет.

Историки спишут эти записи на легенды. На вымысел. На сказки, которые любил тот наивный век.

И только в одной маленькой квартире, в шумном городе далёкого будущего, на полке у окна будет лежать рядом с засушенным пучком горьких пряных трав старая серебряная брошь в форме хризантемы.

Знак двери, которая однажды открылась.

И любви, которая прошла сквозь неё.

Конец.

¹

Хвансэн

(환생) перерождение, новое рождение души; в финале метафора того, что любовь и встреча двух душ способны повториться и сбыться даже вопреки границам миров и времён.