Страница 41 из 63
20 глава
Счастье длится девять дней.
Девять дней, я считаю их потом, перебираю, как чётки, девять дней, в которые я живу так, будто у меня есть будущее. Я навещаю Ёнсу, он совсем окреп, бегает по двору, смеётся, и его смех самый чистый звук в этом доме. Я работаю с Суён над нашей картой, мы расшатываем стену отца, камень за камнем. И дважды тайно, осторожно, с замиранием сердца, я снова вижусь с И Хваном. Один раз в той же долине. Один раз, он опять перелезает через стену моего сада, поздно ночью, безрассудно, и мы стоим под старой отцветшей
поккот-наму
, и он держит меня за руки, и шепчет планы невозможные, светлые, про дальние края, про дом у моря, про жизнь без трона.
Я знаю, что эти планы не сбудутся.
Но я позволяю себе слушать.
Девять дней.
На десятый всё рушится.
Я понимаю, что что-то не так, ещё до того, как это происходит.
С утра в маноре чужая тишина. Не та, домашняя, к которой я привыкла. Натянутая. Слуги ходят, опустив глаза, и замолкают, когда я прохожу мимо. Сори бледная, тревожная несколько раз начинает что-то сказать и осекается.
— Сори. Что случилось?
— Не знаю,
агасси
. — Она правда не знает, я вижу. — Только… ночью к господину приезжали из дворца. Поздно. И уехали быстро. И с утра господин не выходит из кабинета. И стражи у ворот стало больше. Чужих. Не наших.
Чужих.
У меня холодеет внутри.
К полудню за мной приходят.
Не Сори. Не управляющий Ан. Двое стражников в дворцовой форме, с лицами, как камень, становятся у моей двери и говорят:
— Госпожа Ён Хварин. Вам велено явиться. Немедленно.
— Куда?
— В кабинет господина министра.
Я иду. Сори хочет идти за мной стражник перегораживает ей дорогу копьём. Она остаётся в моей комнате, с прижатыми к груди руками, и её испуганные глаза последнее, что я вижу, прежде чем дверь закрывается.
В кабинете отца не только отец.
Их трое. Отец за своим столом, прямой, спокойный, страшный в своём спокойствии. И двое чиновников в чёрных служебных одеждах из
Ыйгымбу
, королевского судебного ведомства. Я узнаю их по знакам на груди. Те, кто ведёт дела об измене.
И ещё у стены, в стороне, полускрытый тенью, высокий человек в сером. С узким лицом, как лезвие.
Тот самый. Правая рука отца. Тот, кто улыбнулся мне во дворце. Тот, кто ходит по ночам к писцу Чо.
Он смотрит на меня. И едва заметно улыбается. Снова. Уголком губ.
И я понимаю раньше, чем произносится первое слово, что это ловушка. И что захлопнулась она уже давно.
— Госпожа Ён Хварин, — говорит старший из чиновников, разворачивая свиток. — Вы обвиняетесь в государственной измене.
Пол уходит у меня из-под ног.
— В чём? — выговариваю я. — В какой измене? Я ничего…
— В переписке с северными варварами, — отчеканивает чиновник. — В передаче им сведений о столице. В предложении сдать городские ворота в обмен на… — он заглядывает в свиток, — «защиту и почёт для дома Ён после падения нынешней власти». Имеется письмо. За вашей подписью. С вашей личной печатью.
Письмо.
За моей подписью.
С моей печатью.
Я смотрю на отца.
И он смотрит на меня. Спокойно. Внимательно. Без единой тени на лице. И в его чёрных омутах я читаю ясно, как в открытой книге, что это сделал он.
Он узнал.
Он узнал, что я предала его. Что обоз на заставе моих рук дело. Что в его доме крыса. Он искал предателя и нашёл. Меня. Свою дочь. Своё «оружие».
И он не стал меня казнить сам. Не стал травить, как травят неугодных. Он сделал хуже. Бесконечно хуже. Он взял мой почерк переписанный по ночам услужливой рукой господина Чо, и мою печать, и написал ими письмо, после которого меня казнят по закону, на площади, при всём народе, как изменницу родины. И руки его останутся чисты. И дом Ён останется «верным престолу домом, который сам разоблачил изменницу в своих стенах».
Он жертвует мной. Хладнокровно. Как пешкой. Как инструментом, который перестал слушаться.
Точно так, как в дораме.
Точно так, как я видела на экране казнь Хварин, преданной собственным отцом.
Только теперь, это я.
— Это ложь, — говорю я. И мой голос тихий, но не дрожит. Я горжусь этим даже сейчас. — Я не писала этого письма. Печать могли подделать. Почерк могли скопировать. У вас в доме,
абоним
, есть человек, который умеет копировать любую руку. Спросите господина Чо.
Что-то мелькает в глазах отца. Очень коротко. Удивление, что я знаю про Чо. И сразу гасится.
— Моя дочь, — говорит он чиновникам ровно, скорбно, безупречно, — больна. Уже несколько недель. Я замечал перемены в ней странности, провалы, речи невпопад. Я думал горе по покойной матери, женская слабость. — Он опускает голову, будто от боли. — Я не думал, что это зашло так далеко. Что она… снеслась с врагами державы. Я сам передал это письмо в
Ыйгымбу
, как только оно попало мне в руки. Как ни тяжело отцу долг перед государем выше долга перед кровью.
Безупречно.
Он безупречен.
Он сдал меня и выглядит при этом убитым горем верноподданным, который пожертвовал родной дочерью ради короля. После этого его не заподозрят ни в чём. Наоборот, он станет вне подозрений. Отец, который выдал изменницу-дочь, кто усомнится в его верности?
Это гениально.
Это чудовищно.
— Уведите, — говорит старший чиновник.
Стражники делают шаг ко мне.
И в эту секунду дверь кабинета распахивается.
— Стойте.
Голос, который я узнала бы где угодно. В любом времени. В любом мире.
И Хван.
Он входит в полном облачении наследного принца, бледный, с горящими глазами, и за ним, его люди, дворцовая гвардия, не отцовская. Он узнал. Каким-то образом узнал. И примчался.
— Что здесь происходит? — говорит он, и голос его звенит от ярости. — По какому праву арестовывают госпожу Ён?
Чиновники кланяются низко, испуганно.
—
Ванъе
. Государственная измена. Есть письмо…
— Покажите.
Ему протягивают свиток. Он читает. Я вижу, как у него белеют костяшки пальцев, сжимающих бумагу. Как ходят желваки.
— Это подделка, — говорит он. — Я знаю руку госпожи Ён. Это не её рука.
—
Ванъе
, — мягко, скорбно вступает мой отец, — при всём почтении. Откуда наследному принцу знать руку моей дочери? — И в этом вопросе яд. Тонкий, точный яд. «Откуда тебе знать её почерк, если ты не был с ней близок недозволенно близко?» — Письмо заверено печатью дома Ён. Почерк сверен. Свидетели есть. Это дело
Ыйгымбу
, а не…