Страница 36 из 63
18 глава
Новолуние приходит и уходит, а Суён жива.
Это наша первая победа. Маленькая, тихая, никем не замеченная кроме нас двоих. Отец велел: до новолуния. Новолуние было вчера. И сегодня утром Суён, живая и здоровая, толчёт в своей ступке корень солодки, а я сижу рядом и помогаю отмерять травы, и мы переглядываемся и улыбаемся, не говоря ни слова.
Потому что мы её обманули. Я обманула отца.
Это оказалось проще, чем я боялась, и страшнее.
Я пришла к нему за день до новолуния. Сама. Без вызова. И сказала ровным, холодным, хвариновым голосом, что дело сделать не успеваю: девица Чхве слегла с лихорадкой, лежит у себя, к ней никого не пускают, и травить умирающую глупо, лишний риск, лишний след. Лучше подождать, пока встанет, и тогда наверняка.
Отец посмотрел на меня своими чёрными омутами. Долго. И я думала всё, конец, он видит насквозь, он знает, что я лгу.
А он сказал:
— Разумно. Не люблю спешку. Спешка оставляет следы. Жди, пока встанет. Но не тяни, дочь. У меня нет лишних недель.
И отпустил.
Я вышла от него на дрожащих ногах, но я выиграла. Семь дней. Может, десять. Целую вечность по нынешним меркам.
Мы с Суён работаем как две заговорщицы.
По вечерам, в её комнатушке или в моих покоях, когда Сори стережёт дверь, мы раскладываем то, что знаем, как раскладывают кости для гадания. Я, что помню из дорамы. Суён, что слышит на городских улицах, в домах, куда её зовут лечить, от служанок, от торговок, от старух у колодца. Низкорождённая травница ходит всюду. Её никто не замечает. А она замечает всё.
И вместе мы начинаем видеть паутину отца целиком.
Я знаю общий рисунок: переворот, опора на столичную стражу, подкуп арсенала, поддельные указы от имени больного короля. Суён добывает детали: имена сотников, которые перешли на сторону Ёна; день, когда в арсенал привезли «лишнее» оружие; лицо человека, который по ночам ходит к западному флигелю к писцу Чо.
— Высокий, — рассказывает Суён. — В сером. Лицо узкое, как лезвие. Приходит затемно, уходит до света. Прачка видела его трижды.
Высокий. В сером. Узкое лицо.
Я вспоминаю дворец, галерея, человек рядом с отцом, который улыбнулся мне уголком губ. Узкое лицо.
— Я его видела, — говорю я. — Во дворце. Он стоял с отцом. Сун, это его правая рука. Тот, кто всё устраивает. Кто подделывает письма через Чо. Кто заказал яд от моего имени ещё в самом начале.
— Значит, — Суён хмурится, — если найти, кто он, — найдём ниточку ко всему.
— Найдём.
Мы работаем дальше.
Первая по-настоящему серьёзная победа обоз.
Я узнаю через поручение, которое отец дал мне как «оружию», что на север, к границе, под видом обоза с зерном для войска уйдёт оружие. Много. Для тех сотен на границе, кого отец перетянул на свою сторону, чтобы в нужный час они ударили в спину, а не защитили престол.
И я вспоминаю слова, которые когда-то шепнула Юн Сохи на женском приёме: «Скоро на север уйдёт обоз с зерном. Пусть проверят, что под зерном».
Тогда это был выстрел вслепую. Я даже не знала, дойдёт ли. Теперь, я знаю день. Знаю дорогу. Знаю, под каким зерном.
Я снова иду к Юн Сохи. На этот раз не на приём. Я приглашаю её к себе. Под предлогом обменяться узорами для вышивки. Мы сидим над пяльцами, две благородные девицы, говорим о нитях и журавлях, а между делом, я называю ей день. Дорогу. Заставу, где удобнее всего остановить и досмотреть.
— Я люблю журавлей, — снова говорит она, не поднимая глаз от вышивки. — Они приносят вести. И возвращаются домой.
Через шесть дней по столице расходится слух: на северной заставе задержан обоз. Под зерном нашли оружие. Чиновник, сопровождавший обоз, схвачен. Идёт дознание.
Отец узнаёт об этом за ужином. Я сижу напротив, мне теперь иногда дозволено ужинать с ним, как «доверенной дочери», и вижу, как у него на одно мгновение, на долю секунды, каменеет лицо. Только глаза. Только чёрные омуты на миг застывают.
Потом он отпивает вина. Ставит чашу.
— Неприятность, — говорит он спокойно. — Кто-то слишком много болтает. Придётся найти, у кого язык длинный.
И смотрит на меня.
Прямо.
Я не отвожу глаз. Я подношу к губам свою чашу медленно, ровно и говорю:
— Найдите,
абоним
. Болтливый язык в таком деле опаснее меча.
Он смотрит на меня ещё секунду.
И кивает.
— Верно говоришь, — произносит он. — Опаснее меча.
Я выдерживаю его взгляд. Я улыбаюсь. А внутри у меня всё сжимается в ледяной комок, потому что я знаю: он ищет предателя. И рано или поздно, если я не буду осторожна, осторожнее, чем когда-либо в жизни, он найдёт. И предатель, это я.
— Тебе нужно быть осторожнее, — говорит Суён той ночью.
Мы сидим у меня. Свеча. Карта города, которую мы начертили вдвоём, с пометками, кружками, стрелками. Наша тайная карта паутины.
— Я осторожна.
— Недостаточно. — Она смотрит на меня серьёзно. — Алина. Один обоз, это удача. Но если так дальше, он поймёт, что утечка из дома. И в доме доверенных людей мало. Круг сузится. И в этом круге, ты.
— Я знаю.
— Тогда давай по-другому. — Она склоняется над картой. — Не бить по его делам напрямую. А увести подозрение. Пусть думает, что предатель снаружи. Кто-то из его же союзников. Поссорить их между собой. Заговорщики всегда боятся друг друга больше, чем врага. Подтолкни их и они сами начнут грызться.
Я смотрю на неё.
— Сун, — говорю я медленно, — откуда ты это знаешь? Травница из переулка, а рассуждаешь, как военный советник.
Она усмехается.
— Я выросла на улице, — говорит она просто. — А улица, это та же война, только без доспехов. Хочешь выжить среди тех, кто сильнее, — учись стравливать их между собой. Я с восьми лет это умею.
И впервые я вижу её по-настоящему. Не «главную героиню дорамы». Не «низкорождённую невесту принца». А настоящую Суён. Девочку, которая выжила одна, без матери, без имени, без защиты. Которая стала целительницей не от мягкости, а от железа внутри. Которая, я понимаю это с гордостью и болью гораздо сильнее, чем её показывали на экране. В дораме её всё время спасали. А она, оказывается, и сама кого хочешь спасёт. И стравит. И переиграет.
— Сун, — говорю я. — В той истории, которую я смотрела, ты была… другой. Тише. Тебя всё время кто-то выручал. А ты, ты вон какая.
Она пожимает плечами.