Перерожденная Злодейка

— Может, в той истории мне просто не давали, — говорит она. — Может, там за меня всё решали, кто я, какая я, что мне можно. А теперь решаю я сама. — Она смотрит на меня. — Это ты мне дала, Алина. Ты сломала историю и я вышла из неё другой. Свободной. Так что хватит мне быть той, кого спасают. Теперь моя очередь спасать. Тебя. Ёнсу. Всех нас.

Я смотрю на неё и у меня щиплет в глазах.

— Спасибо, — говорю я тихо.

— Потом поблагодаришь, — говорит Суён, склоняясь обратно над картой. — Когда выживем. А пока смотри сюда. Вот этих двоих, — она тычет пальцем в два кружка, — можно поссорить легче лёгкого. Один метит на место другого. Если до одного дойдёт слушок, что другой его сдал…

И мы работаем до глубокой ночи, две девушки над тайной картой, в дрожащем свете свечи, переписывая историю, в которой нам обеим «положено» проиграть.

На исходе той же недели мы решаемся ещё на один шаг. Самый опасный.

Господин Юн из ведомства ритуалов.

Имя, которое мать Суён прошептала ей в бреду перед смертью. «Если совсем нельзя будет иди к господину Юну. Покажи подвеску. Он поймёт.» До сих пор мы не трогали эту нить слишком рано, слишком рискованно. Но теперь над Суён висит список, над домом сгущается, и я чувствую: нам нужен кто-то выше нас. Кто-то с настоящей властью. Кто-то, кто стоит против моего отца не из дружбы ко мне, а потому, что переворот Ёна нож к горлу и ему.

Встречу устраиваю я. Так, как умею теперь, по-женски, в обход, по правилам этого мира. У господина Юна, оказывается, есть та самая дочь, Юн Сохи, моя «подруга по вышивке», через которую я уже передавала вести. Я прошу Сохи об одном: чтобы её отец принял одну девушку. Тихо. Без свидетелей. По делу, которое касается давно умершей женщины и зелёного нефрита.

Господин Юн принимает нас вечером, в дальней комнате своего дома, отослав даже слуг.

Это немолодой человек с усталым умным лицом и очень спокойными руками. Он смотрит на Суён долго, прежде чем заговорить, будто что-то в её лице кажется ему знакомым.

— Вы хотели меня видеть, — говорит он. — Говорите. Здесь нас не слышат.

Суён не говорит. Она молча достаёт из-за пазухи свёрток. Разворачивает. И кладёт на стол между собой и господином Юном нефритовую подвеску. Тёмно-зелёную, почти чёрную. Облако и журавль.

Господин Юн смотрит на неё.

И, я вижу каменеет.

Кровь медленно отливает от его лица. Он не прикасается к подвеске. Он смотрит на неё так, будто на стол положили живую змею. Или призрак.

— Откуда это у тебя, — выговаривает он наконец. Тихо. Хрипло.

— От матери, — говорит Суён. — Она умерла, когда мне было шесть. Сказала только: «Береги. Однажды она тебя защитит. Если совсем нельзя будет иди к господину Юну. Покажи. Он поймёт».

Господин Юн закрывает глаза.

Долго молчит. И когда открывает в них что-то новое. Боль. И страх. И, что меня поражает почтение.

— Как звали твою мать, — спрашивает он.

— Чхве Окнё. Но… — Суён колеблется. — Перед смертью она говорила, что это не настоящее её имя. Что настоящее, она унесёт с собой. Чтобы меня не нашли по нему.

— Чтобы тебя не нашли, — повторяет господин Юн глухо. — Да. Чтобы тебя не нашли. Она была права. Все эти годы права.

Он наклоняется вперёд. Понижает голос до шёпота.

— Девочка, — говорит он. — Я не назову тебе сейчас всего. Это убьёт тебя знание убивает вернее яда, если приходит не вовремя. Скажу одно: эта подвеска не украшение. Это знак. Их было сделано три. Один у меня. Один был погребён с одним очень высоким человеком. А третий третий считался утраченным двадцать лет назад, вместе с женщиной, которая его носила и которую все считали мёртвой. — Он смотрит на Суён. — Ты, её кровь. И кровь эта выше, чем ты можешь вообразить. Так высоко, что, узнай об этом нынешний министр Ён, — он раздавил бы тебя в тот же день, как клопа. Потому что ты, дитя, — живое опровержение всего, на чём он строит своё восхождение.

Я смотрю на Суён. Она сидит очень прямо, очень бледная, и только пальцы её чуть дрожат на коленях.

— Кто я? — спрашивает она едва слышно.

— Не сейчас, — твёрдо говорит господин Юн. — Не здесь. Знание придёт в свой час, и не от меня от той, кто имеет право его открыть. Я скажу тебе только, что делать. Слушай внимательно, дитя, и запомни на всю жизнь. — Он берёт подвеску наконец берёт, осторожно, обеими руками, как святыню, — и вкладывает обратно в ладонь Суён, и сжимает её пальцы поверх. — Если придёт час самой крайней нужды. Час, когда не останется иной надежды. Когда тебе или тем, кто тебе дорог, будет грозить смерть, а закон и люди отвернутся, — тогда возьми это. И иди прямо во дворец, в покои вдовствующей королевы. Назови страже одно слово: «журавль возвращается». И покажи подвеску ей. Ей одной. Никому больше. Она единственная во всей державе, кто узнает этот знак с первого взгляда. И единственная, у кого хватит власти тебя защитить. Даже против короля. Даже против министра Ёна. Даже против самой судьбы.

«Журавль возвращается».

Я вздрагиваю. Юн Сохи. Её слова на приёме: «Я люблю журавлей. Они приносят вести. И возвращаются домой».

Это семья. Это их знак. Их пароль. Журавль возвращается.

— Запомнила? — спрашивает господин Юн.

— Запомнила, — шепчет Суён.

— Тогда уходите. Обе. И никогда не приходите ко мне снова, это опасно для всех нас. Я сделал что мог: я дал тебе ключ. Когда придёт час, ты будешь знать, какую дверь им открыть.

Мы уходим в темноте, прижимаясь к стенам.

И всю дорогу домой Суён сжимает в кулаке нефритовую подвеску, а я иду рядом и думаю: вот он. Третий путь. Может быть. Та сила, что выше моего отца. Та дверь, в которую можно постучать, когда всё рухнет.

«Журавль возвращается.»

Я запоминаю эти слова так же крепко, как Суён.

Я ещё не знаю, что очень скоро раньше, чем мы думаем, этот час крайней нужды настанет. И что нести подвеску к королеве придётся не мне.

А ей. Одной. Через весь рухнувший мир.

И каждая маленькая победа обоз, ссора заговорщиков, выигранный день, это ещё один камень, выдернутый из стены, которую отец строит к трону.

Стена пока стоит.

Но в ней уже трещины.

И мы, я знаю это теперь твёрдо, мы будем расшатывать её до конца. Вдвоём.

¹

Солодка

(감초,

камчхо

) корень, широко применявшийся в восточной медицине как смягчающее и «связующее» средство в травяных сборах. Поговорка «камчхо в каждом отваре» говорят о том, кто суётся всюду.