Перерожденная Злодейка

16 глава

Я решаюсь рассказать Суён всё на третий день после списка.

Не потому, что стало легче. Стало страшнее. До новолуния семь дней. Семь дней, после которых отец ждёт, что Суён не станет. И я не могу больше водить вокруг да около, не могу спасать её намёками и полумерами. Если я хочу, чтобы мы выжили обе, она должна знать правду. Всю. Какой бы безумной она ни была.

Я прихожу к ней под вечер. Одна насколько это возможно: оставляю Сори у входа во двор, велю никого не пускать. В крошечной комнате Суён пахнет, как всегда, сушёными травами и горячей глиной. Она готовит ужин простую похлёбку на маленькой жаровне. Видит моё лицо и сразу отставляет горшок.

— Что-то случилось, — говорит она. И это не вопрос.

— Случилось. — Я опускаюсь на циновку. — Сун. Сядь. Я должна тебе кое-что сказать, и это… это будет звучать как бред сумасшедшей. Но я прошу выслушай до конца. А потом решай, верить мне или гнать прочь.

Она садится напротив. Складывает руки на коленях. Смотрит спокойно, внимательно.

— Говори.

Я делаю вдох.

И впервые с того утра, как открыла глаза в чужом теле, — произношу это вслух. Другому человеку. По-настоящему.

— Я не Хварин, — говорю я.

Тишина.

— Меня зовут Алина, — продолжаю я, и теперь, когда первое слово сказано, остальные текут сами, торопливо, сбивчиво. — Я родилась не здесь. Не в этой стране. И даже не в этом… не в этом времени. Я из другого мира, Сун. Из мира, где всё иначе, где ездят повозки без лошадей, где в маленькой коробке помещаются голоса людей за тысячи ли, где женщины учатся в школах наравне с мужчинами и сами выбирают, за кого выходить замуж. Я там жила. Двадцать три года. У меня там мать, отец, друзья. Своё имя. Своё лицо совсем не это.

Суён не двигается. Только её глаза расширяются, медленно.

— А однажды ночью, — говорю я, — я уснула в своей постели. В своём мире. В своём теле. А проснулась здесь. В теле Хварин. В этом доме. В этой жизни. Я не знаю, как. Я не знаю, почему. Я просто открыла глаза и стала ею. Девушкой, которую я никогда не была. В мире, которого не должно существовать.

Я останавливаюсь. Перевожу дыхание.

— И это ещё не всё, — говорю я тихо. — Сун. То, что страшнее всего. Этот мир, я его знаю. Я знала его ещё до того, как сюда попала.

— Как это? — её голос едва слышный.

— В моём мире, — говорю я, — есть… как бы сказать… есть истории. Которые рассказывают в движущихся картинах. Их смотрят для развлечения, вечерами, как вы здесь слушаете сказителя. И есть одна такая история про Чосон, про дворец, про любовь. Она называется «Лунные хризантемы». И в этой истории есть все. Принц И Хван. Министр Ён. Злая дочь министра, Хварин. И главная героиня. Низкорождённая девушка с тайной благородной кровью, которая лечит травами, верит снам и в конце выходит замуж за принца.

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Эта девушка, ты, Сун. Чхве Суён. Я знаю про тебя всё. Я знала про тебя ещё до того, как мы встретились. Я знала, что у тебя нефритовая подвеска от матери. Я знала, что в тебе кровь, которая всё изменит. Я знала, что принц полюбит тебя. Потому что я видела эту историю. Три раза. От начала до конца.

Суён сидит белая, как бумага.

— И я знаю, — говорю я, и голос у меня начинает дрожать, — чем эта история кончается для Хварин. Для той, в чьём теле я теперь живу. Её казнят, Сун. На площади. На эшафоте. Отец предаёт её, принц отворачивается, и палач поднимает меч. Я видела это. Я плакала над этим в моём мире, в моей постели, в последнюю ночь перед тем, как попасть сюда. Я плакала так, что уснула в слезах. И проснулась в ней. В девушке, чью смерть я только что оплакала.

Я опускаю голову.

— Вот зачем я делаю всё это, — шепчу я. — Вот почему я спасла тебя на банкете, вместо того чтобы унизить. Вот почему я не отравила тебя, хотя по той истории должна была. Вот почему я не сплю ночами и вожу отцовские письма не туда, куда он велит. Я пытаюсь переписать историю, Сун. Чтобы никто не погиб. Ни ты. Ни Ёнсу. Ни принц. Ни даже Хварин, чьё тело я ношу. Я пытаюсь спасти всех. И я ужасно, ужасно боюсь, что не справлюсь.

Я замолкаю.

В комнате тишина. Только потрескивает жаровня да булькает забытая похлёбка.

Я не поднимаю глаз. Я жду. Сейчас она скажет, что я больна. Что у меня горячка, как у Ёнсу. Что мне надо к лекарю, к шаману, к кому угодно. Сейчас она отодвинется от меня тихо, осторожно, как от безумной. И я останусь совсем одна.

— Алина, — говорит Суён.

Я вздрагиваю.

Потому что она произнесла моё имя. Настоящее. Чужое, корявое для её языка, но моё.

Я поднимаю голову.

И вижу, она не отодвинулась. Она наклонилась ко мне. И в её глазах не страх. Не жалость к сумасшедшей.

Слёзы.

— Алина, — повторяет она. — Я тебе верю.

— Что? — я не понимаю. — Сун, ты не можешь… это бред, это невозможно, ты не должна…

— Я тебе верю, — говорит она твёрже. — Потому что я… Алина, я должна тебе тоже кое-что сказать. И я никогда никому этого не говорила. Никому. Боялась, что сочтут порченой.

Она берёт мои руки в свои. Крепко.

— Мне снятся сны, — говорит она. — Всю жизнь. С самого детства. И это не простые сны. Мне снится, будто кто-то смотрит. Будто за моей жизнью кто-то наблюдает. Издалека. Сверху. Как… как зритель смотрит представление. Я иду по улице и чувствую чужой взгляд, которого нет. Я плачу одна в комнате и знаю, что кто-то это видит. Я с детства живу с ощущением, что моя жизнь не только моя. Что её кто-то рассказывает. Кому-то.

У меня перехватывает дыхание.

— И когда ты сейчас сказала, — продолжает Суён, и слёзы текут по её щекам, — что видела мою жизнь. В движущихся картинах. Что смотрела её, как историю. Алина, это же оно. Это тот самый взгляд. Который я чувствовала всю жизнь. Это был, ты. Или такие, как ты. Зрители. Те, кто смотрел.

Мы сидим, держась за руки, и обе плачем.

Потому что это слишком. Слишком огромно, слишком невозможно, слишком истинно, чтобы выдержать в одиночку. Она всю жизнь чувствовала зрителей и думала, что больна. Я всю жизнь была зрителем и не знала, что меня чувствуют. И вот мы встретились по обе стороны экрана, которого больше нет, и держимся друг за друга, потому что больше не за что.

— Прости, — шепчу я. — Сун, прости. Что смотрела. Что плакала над тобой, как над сказкой. Что не знала, что ты живая. Что тебе больно по-настоящему.