Страница 30 из 63
15 глава
Отец вызывает меня через три дня после возвращения принца.
Уже за полночь. Сори будит меня осторожно, тронув за плечо, со свечой в руке и испуганным лицом.
—
Агасси
. Простите. Господин ваш отец велел вам прийти. Сейчас же.
Сейчас же. Ночью. Это плохо. Это очень плохо. Отец не вызывает к себе ночью по пустякам. Я знаю это телом телом Хварин, которое уже сжалось, помертвело, приготовилось.
Я одеваюсь. Сори заплетает мне волосы наскоро, дрожащими руками. Я иду по тёмной галерее через три двери туда, где в дальнем крыле горит одинокое окно.
— Войди.
Я вхожу.
Министр Ён сидит за столом, как всегда. Но сегодня что-то изменилось. В комнате жарко натоплено, хотя ночь не холодная. На жаровне тлеют угли. И отец впервые на моей памяти без верхнего халата, в одной нижней рубахе, с распущенными на ночь волосами. Это делает его страшнее. Без официального облачения он не «господин министр». Он просто человек. Хищный, умный, бодрствующий ночью человек.
— Садись, — говорит он.
Я сажусь.
Он смотрит на меня долго. И в его чёрных глазах сегодня что-то, чего я раньше не видела. Какое-то возбуждение. Сдержанное, холодное, но возбуждение. Как у игрока, который выкладывает решающую кость.
— Время пришло, дочь, — говорит он.
— Время,
абоним
?
— Король слёг. — Он произносит это ровно, почти буднично. — Сегодня вечером. Слабость, удушье. Лекари говорят может протянуть месяц, может неделю. А наследный принц, едва вернувшись с войны, уже грызётся с придворными за каждый указ. Государство трещит. — Он чуть наклоняется вперёд. — Это и есть та пустота, о которой я тебе говорил. Помнишь? В неё можно упасть. А можно войти.
Я молчу.
— Я вхожу, — говорит он.
И достаёт из-под стола свиток.
Кладёт его на лак между нами. Не разворачивает. Просто кладёт. И смотрит на меня.
— Здесь имена, — говорит он. — Список тех, кто стоит между мной и троном. Тех, кого нужно убрать до того, как умрёт король, и наследник соберёт их вокруг себя. Кого-то отправить в ссылку. Кого-то обвинить. А кого-то тихо. Без шума. Без следа.
У меня холодеют руки.
— Зачем вы говорите это мне,
абоним
?
— Потому что некоторых из этого списка, — говорит он, — удобнее убрать женскими руками. Через яд. Через сплетню. Через приглашение на чай, после которого гостья не вернётся домой. Ты теперь вхожа всюду, дочь. Тебе верят. Тебя не подозревают. Ты лучшее оружие, какое у меня есть.
Оружие.
Опять оружие.
— Разверни, — говорит он. — Прочти. Я хочу, чтобы ты знала, с кем нам предстоит работать.
Я протягиваю руку.
Пальцы Хварин, её красивые, длинные пальцы берут свиток. Я разворачиваю его. Медленно. Под взглядом отца.
Иероглифы. Столбцы имён. Чиновники, военные, придворные. Я узнаю некоторые те, кого упоминали в дораме как людей принца. Министр обороны. Глава цензората. Старый учёный, наставник наследника.
Я веду глазами вниз по списку спокойно, как мне кажется, спокойно, и вдруг…
Самое первое имя.
В самом верху.
Я смотрю и не верю.
И ещё раз смотрю.
И комната качается.
Чхве Суён.
Имя моей Суён. Низкорождённой травницы. Девушки, которая всю ночь сбивала жар моему брату. Девушки, от которой пахнет травами. Единственного человека в этом мире, которому я верю до конца.
Первое имя в списке.
Первое.
—
Абоним
, — говорю я. И сама не узнаю свой голос, он ровный, чужой, далёкий. — Здесь… здесь имя простой девушки. Чхве Суён. Кто она? Почему она первая?
Отец смотрит на меня.
И медленно, очень медленно улыбается.
— А, — говорит он. — Ты заметила. Хорошо. Внимательна.
Он берёт чашу с остывшим чаем. Отпивает. Ставит обратно.
— Эта девица, — говорит он, — носит в себе кровь, которая может всё разрушить. Я давно слежу за ней. Её мать была не той, кем казалась. А сама девица, если о ней узнают нужные люди может стать знаменем. Вокруг неё могут собраться те, кто против меня. Поэтому она первая. Её нужно убрать раньше всех. До того, как она поймёт, кто она. До того, как кто-нибудь ей это скажет.
Он смотрит на меня в упор.
— И, кажется, — добавляет он мягко, — вы с ней дружны. Это удобно. Очень удобно. Подруге легче поднести чашу.
Тишина.
Я слышу, как тлеют угли в жаровне. Как стучит где-то очень далеко ночной сторож со своей колотушкой. Тук. Тук. Тук.
И как колотится оглушительно, на всю комнату, кажется, моё собственное сердце.
Он хочет, чтобы я убила Суён.
Своими руками. Через чашу чая. Через дружбу.
Он положил её имя первым и протянул свиток мне, своему «оружию», потому что он не знает. Не знает, что я не Хварин. Не знает, что Суён моя сестра. Не знает, что я скорее умру, чем налью ей яд.
Или знает?
Я вглядываюсь в его лицо в эти чёрные омуты и не могу понять. Проверяет? Испытывает? Расставляет ловушку? Или действительно верит, что я, его, что я подниму эту чашу без колебаний, как подняла бы настоящая Хварин?
Я не знаю.
И в этом «не знаю» вся моя жизнь сейчас. И жизнь Суён.
Я опускаю глаза на свиток. На имя в самом верху. Заставляю свою руку не дрожать. Заставляю своё лицо не меняться. Заставляю свой голос звучать ровно, холодно, по-хвариновски:
— Я поняла,
абоним
. Я займусь этим.
Отец смотрит на меня ещё мгновение.
Потом кивает.
— Я знал, что не ошибся в тебе, — говорит он. — Иди. Подумай, как лучше. Времени мало. Я хочу, чтобы её не стало до новолуния.
До новолуния.
Я кланяюсь. Сворачиваю свиток, он разрешает мне забрать его, «выучи имена». Поднимаюсь. Иду к двери на ногах, которые меня не держат.
— Хварин.
Я оборачиваюсь у двери.
— Да,
абоним
?
— Ты хорошо служишь мне в последнее время, — говорит он. И в его голосе почти тепло. Почти. — Я этого не забуду. Когда я взойду, а я взойду, — ты не будешь дочерью министра. Ты будешь сестрой человека, который держит государство. Подумай об этом.
— Я думаю об этом каждый день,
абоним
, — говорю я.
И это единственная чистая правда, которую я сказала ему за весь разговор. Только думаю я не о том, о чём он полагает.
Я выхожу. Закрываю дверь.
И иду по тёмной галерее, прижимая свиток к груди туда, где брошь и записка Ёнсу, а теперь ещё и это. Список смерти. С именем моей сестры в самом верху.
В свою комнату я не иду.
Я иду в сад. К старой
поккот-наму