Страница 26 из 63
13 глава
Ёнсу заболевает в начале третьего месяца.
Я понимаю это сразу, как вхожу к нему утром. Он не сидит за прописями. Он лежит на
йо
, под одеялом, подтянув колени к груди, и не встаёт, когда я открываю дверь. Только поворачивает голову.
—
Нуна
, — говорит он. И его голос сиплый, ватный, чужой. — Прости. Я не могу встать. У меня всё кружится.
Я подхожу. Опускаюсь на колени. Кладу ладонь ему на лоб.
И отдёргиваю руку.
Он горит. Не «тёплый». Горит. Лоб у него такой горячий, что моя ладонь ладонь Хварин, привыкшая к шёлку и фарфору, на секунду не верит. Я кладу руку снова. Держу. Лоб мокрый, волосы у висков слиплись, щёки нездорового, пятнистого румянца.
— Ёнсу, — говорю я, и стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Давно у тебя жар?
— Со вчера, — шепчет он. — Я не хотел говорить. Ты бы расстроилась.
Я бы расстроилась.
Десятилетний мальчик лежит со страшным жаром и молчит, потому что не хочет меня расстраивать.
У меня внутри что-то обрывается.
— Глупый, — говорю я, и глажу его по слипшимся волосам. — Глупый, маленький, хороший. Никогда так больше не делай. Слышишь? Никогда не молчи, когда тебе плохо. Зови меня. Всегда зови меня.
Он кивает. Слабо. Глаза у него мутные, полузакрытые.
— Сори! — кричу я. — Сори, скорее!
Лекарь отца приходит к полудню.
Я наблюдаю за ним из угла комнаты, мне, как старшей сестре, можно присутствовать. Это сухой старик с длинной редкой бородой и важным лицом. Он щупает у Ёнсу пульс долго, с закрытыми глазами, кивая каким-то своим мыслям. Смотрит язык. Оттягивает веко. Хмыкает.
— Избыток жара в лёгких, — говорит он наконец. — От слабой природы. Я пропишу охлаждающий отвар и кровопускание.
— Кровопускание? — переспрашиваю я. — Ребёнку? С таким жаром?
Лекарь смотрит на меня так, будто заговорил предмет мебели.
— Госпожа. При всём почтении. Я лечу в этом доме двадцать лет. Я лечил вашу покойную матушку. Не женское дело указывать в медицине.
Я сжимаю зубы.
В дораме, я вдруг вспоминаю, ясно, как вспышку, был эпизод. Не про Ёнсу. Про другого ребёнка. Где придворный лекарь упрямо пускал кровь умирающему мальчику, «изгоняя жар», а Суён тогда ещё безвестная травница спорила, что при такой лихорадке кровопускание убивает, что нужно сбивать жар снаружи, поить, охлаждать. Её не послушали. Ребёнок умер. Это была страшная сцена. Я её ненавидела.
И теперь, она происходит со мной. С моим Ёнсу.
Только в этот раз я не зритель.
— Господин лекарь, — говорю я, очень ровно, очень вежливо, вставая. — Благодарю вас. Я подумаю над вашими словами и пошлю за вами, если потребуется. А пока оставьте отвар. Я сама прослежу, чтобы брат его принял.
Лекарь поджимает губы. Но я дочь министра. Спорить со мной он не станет. Он собирает свои иглы, кланяется и уходит, бросив на прощание:
— Кровь нужно пустить до заката, госпожа. Иначе жар уйдёт внутрь. Я предупредил.
Дверь за ним закрывается.
Я поворачиваюсь к Сори.
— Сори. Беги за Суён. Сейчас же. Носилки, лошадь, что угодно, но чтобы она была здесь до темноты. Скажи, Ёнсу горит. Скажи, я прошу.
Суён приезжает на закате.
Она входит без поклонов, без церемоний, сразу к мальчику, бросив свой лаковый ящичек у двери. Опускается на колени. Кладёт ладонь на лоб так же, как я утром. И я вижу, как у неё на секунду меняется лицо.
— Давно?
— Со вчера. Жар весь день только растёт.
Суён кивает. Открывает ящичек. Достаёт травы, баночки, тонкие серебряные иглы в чехле.
— Лекарь был?
— Был. Хотел пустить кровь.
Суён замирает. Поднимает на меня глаза.
— Ты не дала.
— Не дала.
Что-то проходит по её лицу короткое, тёплое, как вспышка.
— Правильно, — говорит она. — При такой лихорадке кровь пускать нельзя. Он бы его убил.
И я выдыхаю длинно, до самого дна, потому что до этой секунды я не была уверена. Я помнила сцену из дорамы, но я не врач, я могла ошибиться, я могла, наоборот, своим упрямством погубить мальчика. А теперь Суён сказала правильно. И я снова дышу.
— Что нужно? — спрашиваю я. — Говори. Я всё сделаю.
— Воду. Холодную, из колодца, и чистые тряпицы. Будем сбивать жар снаружи. И ещё горячую воду, для отвара. И чтобы никто не входил. Никто. До утра.
— Сори постережёт дверь.
— Тогда начнём.
Это самая длинная ночь в моей жизни.
Мы сбиваем жар по очереди. Холодная вода, тряпица, лоб, шея, запястья, тонкие горячие ступни. Тряпица нагревается за минуту, я выжимаю, окунаю снова, кладу снова. Суён в это время варит отвар горький, тёмный, пахнущий корой и чем-то острым. Поит Ёнсу с ложки, по капле, придерживая ему голову. Он почти без сознания. Бредит. Зовёт то меня, то мать, которую он почти не помнит, то ещё кого-то, чьего имени я не знаю.
—
Нуна
, — шепчет он в бреду. —
Нуна
, не уходи. Все уходят. Мама ушла. Отец не приходит. Ты тоже уйдёшь.
И у меня каждый раз, как он это говорит, что-то ломается внутри.
Потому что он прав.
Я уйду.
Если я вернусь домой, я уйду. Брошу его. Этого мальчика, который держится за меня, как за последнюю опору в холодном доме, где отцу он не нужен, мать мертва, а сестра до недавнего времени была злой и далёкой.
Я наклоняюсь к нему. Кладу прохладную ладонь ему на горящую щёку.
— Я здесь, — шепчу я. — Я здесь,
тонсэн
. Я никуда не ушла. Я держу тебя. Слышишь? Я держу.
Он успокаивается. На минуту. Потом снова начинает метаться.
Около полуночи жар достигает вершины. Ёнсу горит так, что страшно прикоснуться. Дыхание частое, поверхностное, со свистом. Суён сидит над ним, сжав губы, и в её спокойных глазах я впервые вижу страх.
— Сун, — шепчу я. — Скажи правду. Он… он может?..
— Не знаю, — говорит она тихо. — Если жар спадёт к рассвету выживет. Если нет…
Она не договаривает.
И мы продолжаем.
Холодная вода. Тряпица. Лоб. Запястья. Отвар по капле. Снова. Снова. Снова.
Я молюсь.
Я, которая никогда в жизни толком не молилась, молюсь. Не знаю кому. Богам этого мира, которых я не знаю. Богам моего мира, в которых я не уверена. Сценаристам дорамы, которые всё это написали. Хоть кому-нибудь.
«Пусть он выживет. Пожалуйста. Я отдам что угодно. Я не прошу за себя, я ни разу не просила за себя. Я прошу за него. Он маленький. Он ни в чём не виноват. Он просто хочет, чтобы его любили. Пусть он выживет. Пожалуйста. Пожалуйста.»
Жар спадает перед рассветом.