Страница 27 из 63
Я не сразу это понимаю. Я кладу очередную тряпицу ему на лоб и вдруг чувствую: лоб уже не обжигает. Он просто горячий. Потом просто тёплый. Дыхание выравнивается. Свист уходит. Ёнсу перестаёт метаться, вытягивается под одеялом, поворачивает голову набок и засыпает. По-настоящему. Глубоко. Спокойно.
Суён щупает пульс. Долго. Закрыв глаза.
Потом открывает глаза. И улыбается.
— Прошло, — говорит она шёпотом. — Перелом прошёл. Теперь будет спать. Дня три будет слабый, но будет жить.
Будет жить.
Я смотрю на спящего Ёнсу на его бледное, осунувшееся, но уже спокойное лицо, на тонкую косичку, прилипшую к мокрому виску, и вдруг понимаю, что плачу. Беззвучно. Слёзы просто текут и текут, и я не вытираю их, потому что руки у меня заняты, я держу его маленькую горячую ладошку в своей.
Суён садится рядом со мной. Прислоняется плечом к моему плечу. Мы обе измотанные, мокрые, с красными от бессонницы глазами. От нас обеих пахнет потом, травами и колодезной водой.
— Спасибо, — говорю я. — Сун. Спасибо. Я никогда… я никогда тебе этого не забуду.
— Это не мне спасибо, — говорит она тихо. — Это тебе. Ты не дала пустить ему кровь. Если бы дала, я бы уже ничего не смогла.
Я качаю головой.
— Я только помнила… — я осекаюсь. Чуть не сказала «помнила из дорамы». — Я только чувствовала, что нельзя. А ты знала. Ты спасла его.
— Мы спасли, — говорит Суён. — Вместе.
И мы сидим две девушки, плечом к плечу, над спящим выздоравливающим мальчиком, и за бумажными окнами медленно, серо, тихо встаёт рассвет.
И я думаю: вот моя семья. Не та, что в маноре холодный отец, чужое имя, паучья сеть. А эта. Мальчик, который держит меня за руку даже во сне. Девушка, от которой пахнет травами. Служанка, что всю ночь стерегла дверь.
Не кровь делает семью.
Я знала это и раньше. Но по-настоящему поняла только сейчас, на этом рассвете, в чужом теле, в чужом мире, дальше от дома, чем кто-либо когда-либо был.
Ёнсу приходит в себя на следующий вечер.
Он открывает глаза слабый, бледный, но ясный, и первое, что говорит, увидев меня:
—
Нуна
. Ты не ушла.
— Не ушла, — говорю я. — И не уйду. Пока ты не поправишься точно не уйду.
Он улыбается. Закрывает глаза. Засыпает снова.
А через три дня, когда он уже может сидеть, опираясь на подушки, и есть жидкую кашу с ложки, он просит у меня кисть и бумагу. Я не хочу, он ещё слаб, но он так смотрит, что я не могу отказать. Сори приносит маленькую тушечницу. Ёнсу долго, сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка, выводит несколько строк. Руки у него ещё дрожат, и иероглифы выходят кривые, детские, не такие красивые, как обычно.
Потом он складывает листок вчетверо и протягивает мне.
— Это тебе,
нуна
. Не читай сейчас. Прочитай, когда меня не будет рядом. Когда тебе будет грустно.
— Почему когда грустно?
— Потому что, — говорит он серьёзно, по-взрослому, — мама так делала. Она оставляла мне записки. Чтобы я читал, когда её нет. У меня их три осталось. Я их знаю наизусть. А теперь у тебя будет одна от меня.
Я беру листок. У меня дрожат пальцы.
— Спасибо, — говорю я.
Я разворачиваю его той же ночью. Не выдерживаю. Сижу у догорающей свечи и читаю кривые, дрожащие, выведенные слабой детской рукой строки:
«Старшей сестре.
Спасибо, что держала меня за руку, когда было темно.
Я слышал тебя. Даже когда не мог открыть глаза, я слышал.
Ты говорила: я здесь. И я не боялся.
Если когда-нибудь будет темно тебе позови меня. Я тоже приду. Я тоже буду держать.
Ёнсу.»
Я складываю листок.
Прижимаю его к груди.
И плачу тихо, долго, в темноте, но это уже не те слёзы, что в первую ночь. Не от страха. Не от тоски по дому.
Это слёзы за то, что у меня теперь есть. Здесь. В этом мире, который меня не отпускает и который я всё больше боюсь не покидать.
Я прячу записку Ёнсу туда же, где брошь, в подкладку. К сердцу.
И я ношу их вместе, рядом, у самого сердца, два знака двух моих судеб: тот, что зовёт меня домой, и тот, что держит меня здесь.
¹
Йо
(요) тонкий матрас-подстилка для сна, который расстилали прямо на тёплом полу
ондоль
. ²
Тонсэн
обращение к младшему брату или сестре.