Страница 8 из 11
Я подчинилась — медленно и нехотя. Отклеила лоб от ткани, разогнула спину, распрямила плечи и огляделась.
Это была уже не кофейня. Вообще. Ни единой детали не осталось — ни стойки, ни стеллажей с сиропами, ни стеклянной витрины с пирожными.
Я стояла на четвереньках посреди спальни, которая, казалось, сошла прямиком со страниц тех романов, что я разбирала по вечерам.
Темно-вишневые драпировки покачивались на несуществующем ветру. В канделябрах горели десятки свечей — их свет был живым, теплым, он заливал комнату золотым.
Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Это было чистейшее, беспримесное безумие, но при этом оно было реальным — настолько, что я чувствовала запах воска, видела, как оплывают свечи, как дрожит их пламя от нашего дыхания.
— Так и думал, — ухмыльнулся Рома. — Легенда в действии. Мы загадали — и вот.
— Мы ничего такого не загадывали, — прошептала я, хотя уже сама себе не верила.
— Ну да, ну да, — покивал он.
Я открыла рот, чтобы возразить, но за спиной что-то неуловимо переменилось — вроде бы Глеб переступил с ноги на ногу — и я захлопнула рот, так и не издав ни звука.
Все лишнее испарилось. Остались кровать, мерцающий круг свечного света, мои руки, вцепившиеся в бархат, и двое мужчин, зажавших меня между собой.
— Раздвинь свои булки, — процедил Глеб. — Покажи нам все.
Мне показалось, что я ослышалась. Раздвинуть себя — это было за гранью, дальше некуда. Но руки сами отлипли от покрывала и поползли назад — неловко, дрожа, пока пальцы не коснулись собственных ягодиц и не развели их в стороны.
В тот же миг свечи, расставленные по комнате, полыхнули ярче — на секунду, но я уловила это даже сквозь пелену своей близорукости. Тени на стенах вздрогнули и затанцевали быстрее.
— Хорошая девочка, — отчеканил Глеб.
Рома придвинулся ближе. Его ладони легли поверх моих, сжали пальцы и мягко, но настойчиво убрали их, перехватывая контроль. Мои ягодицы остались в его руках, а я снова оперлась на локти.
А затем он вдруг нагнулся и прижался ртом к моей киске.
Я столько раз правила сцены с куннилингусом, что могла бы написать методичку. «Он раздвинул языком ее влажные складки» — клише. «Он погрузился в нее ртом» — еще хуже.
А теперь язык Ромы был внутри меня, и все эти фразы слиплись в сознании в бессмысленный шум. Они не имели значения. Имел значение лишь он — мокрый, горячий, настоящий.
Я чувствовала не только язык, но и подбородок Ромы, а еще пальцы, которые растягивали мою промежность. Он нажимал сильнее, вдавливался, и я ощущала, как намокаю еще больше — хотя, казалось бы, куда уже.
Сквозь влажные, жадные движения я не сразу обнаружила, что Глеб больше не стоит позади, а находится в изголовье кровати. А потом раздался звук, который я не спутала бы ни с чем: металлический лязг пряжки, а затем — тягучее шипение кожаного ремня, который вытягивают из шлевок.