Страница 88 из 146
Глава 59
Я прекрасно понимала, что сколько бы не пряталась в горячей воде, сколько бы не оттягивала момент за разговорами, усталостью и короткими передышками, разговор о проклятии все равно должен был состояться. Он уже был здесь, в доме, за стенами ванной, в каждом слишком внимательном взгляде, в каждом умолкшем на полуслове голосе, в той напряженной тишине, которая появляется только тогда, когда все присутствующие знают: дальше пойдет речь о чем-то таком, после чего прежнего спокойствия уже не будет. Сил у меня оставалось, если честно, совсем мало. Тело наконец начало оттаивать после некрополя, но внутренняя собранность держалась уже не на запасе прочности, а на одном упрямстве, и все же я понимала, что тянуть бессмысленно.
Я медленно поднялась из купели, почувствовав, как вода стекла по коже вместе с остатками тепла и той иллюзией безопасности, которую мне подарили эти минуты. Ноги на мгновение дрогнули, и Саша сразу оказался рядом, не задавая лишних вопросов и не комментируя мою слабость, о которой я и без того была сейчас слишком хорошо осведомлена. Он обернул меня большим мягким полотенцем и начал вытирать — так осторожно и внимательно, будто это был не самый простой бытовой жест, а что-то куда более значимое. Ингвар на время этого действия отвернулся, и именно в такой мелочи неожиданно снова проявилась его прежняя, почти болезненная воспитанность, от которой мне вдруг стало чуть легче. После всего пережитого, после их драки, ревности, вспышек ярости и мужского безумия эта сдержанность выглядела почти трогательно.
Когда Саша помог мне выбраться и запахнул на мне халат, аккуратно, словно хотел отгородить от всего внешних потрясений, он посмотрел мне в глаза и спросил уже совсем тихо, без обычной напористости:
— Ты хочешь лечь спать, или все-таки пойдем в гостиную и поговорим?
Я собралась ответить, что сначала нужно поговорить, потому что больше откладывать нельзя, но в этот самый момент мой желудок возмутился так громко и так бескомпромиссно, что, кажется, высказался за меня лучше любого внутреннего монолога. Саша едва заметно усмехнулся, а Ингвар, все еще стоявший ко мне вполоборота, не удержал короткого, усталого взгляда, в котором мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— В гостиную, — признала я. — Особенно если там действительно много еды, потому что сейчас я способна съесть, кажется, половину слона.
— Это звучит многообещающе, — негромко заметил Ингвар.
Саша ничего больше не сказал. Он просто поднял меня на руки, легко, бережно, без тени усилия, и прижал к себе так осторожно, что на секунду мне захотелось закрыть глаза и позволить себе еще немного не думать о том, что ждало впереди. Мы вышли из ванной, и еще по пути к гостиной я почувствовала запахи, от которых в груди болезненно сжалось все сразу — голод, усталость, желание хоть на несколько минут ощутить нормальность.
Стол оказался накрыт так щедро, будто мужчины решили не просто накормить меня после тяжелого вечера, а восполнить одним ужином весь тот урон, который мне нанесла жизнь за последние годы. На нем было столько всего, что взгляд невольно терялся: мясо, приправленное пряностями до такой степени, что один его аромат кружил голову; горячий хлеб; блюда с овощами; фрукты; сладости; соусы; напитки; орехи; сыры; мед, поблескивавший в чашах теплым янтарем. И на всем этом фоне особенно бросался в глаза один предмет, который, по всей видимости, и должен был стать главным украшением их странной домашней постановки.
Во главе стола стояло кресло, которое меньше всего напоминало обычный стул. Оно было большим, тяжелым, с высокой спинкой, и выглядело так, будто предназначалось либо для царской особы, либо для кого-то, кому остальные по какой-то причине решили демонстративно уступить центр этого мира. Разумеется, именно туда Саша меня и усадил.
Я посмотрела сначала на кресло, потом на остальных:
— Это что еще такое?
— Проявление уважения, — невозмутимо ответил Дикаст.
— Очень умеренного и даже скромного, — добавил Анубис с тем ленивым выражением лица, которое делало его еще более подозрительным.
— Это — трон, — сухо сказала я. — И я сейчас сижу на нем в халате, с мокрыми волосами и после купели. Вы вообще понимаете, насколько нелепо это выглядит?
— Понимаем, — ответил Гор. — Но менять уже поздно.
Я еще хотела высказать, что думала по поводу их коллективного чувства юмора, но в этот момент до меня добрался запах горячего мяса, специй и свежего хлеба так близко, так ясно и так мучительно заманчиво, что все благородные намерения начать серьезный разговор немедленно и достойно рухнули сами собой. Я взяла немного из первой тарелки почти не глядя, потом из второй, потом из третьей, и последующее время стало, пожалуй, самыми позитивным за весь вечер. Я просто ела. Жадно, быстро, с тем стыдным, почти детским наслаждением, которое приходит после сильного голода. Никто не пытался меня остановить, никто не подталкивал к разговору, не задавал вопросов и не торопил. Мужчины просто позволили мне наесться, и в этом их молчании было куда больше настоящей заботы, чем в самых красивых словах.
Только когда первый голод наконец отпустил, когда я перестала хватать еду так, будто у меня ее сейчас отберут, и смогла снова нормально дышать, я заметила, что за это время все вокруг тоже изменилось. Гор и Дикаст уже успели переодеться. Сергей и Анубис, как оказалось, тоже давно привели себя в порядок и теперь выглядели так, будто кровавый хаос в некрополе происходил с ними не сегодня, а когда-то очень давно. Именно в этот момент в гостиную вошли Саша и Ингвар. Они тоже были чистыми, без синяков, в новой одежде, не порванной и не испачканной, и только внимательный взгляд позволял понять, что недавняя драка никуда на самом деле не делась, она просто ушла глубже, в походку, в сжатые челюсти, в слишком собранные лица.
Я вытерла пальцы салфеткой и почувствовала, как внутри снова поднялась та тяжесть, от которой уже нельзя было отмахнуться ни едой, ни теплом, ни усталостью.
— Теперь слушайте меня внимательно, — сказала я. — Потому что то, что я узнала, касается не одного человека и не только проклятия. Это касается всех нас.
Тишина, которая воцарилась после этих слов, была почти гробовой. Даже Анубис не позволил себе ни одной язвительной вставки, а это уже само по себе говорило о многом. Я обвела взглядом всех по очереди и начала рассказывать, стараясь держать голос ровным, хотя внутри у меня каждое слово отзывалось новым комом тяжести.