Страница 89 из 146
Я рассказала им про погребальную камеру. Про длинный текст на стене, написанный древними письменами, местами утраченный, но все еще достаточно целый, чтобы его смысл можно было понять. Про то, что способ снять проклятие действительно существует, только он настолько страшен по своей сути, что уже от одной мысли о нем мне хотелось отшатнуться. Я повторила то, что услышала там: женщина, рожденная человеком и стоящая на стороне живых и мертвых, должна добровольно впустить в себя проклятую душу несчастной возлюбленной; два брата, два близнеца с разными судьбами, но одним проклятием, должны позволить двум другим проклятым душам занять их тела; трое любящих, проклятых из-за любви и чужой жажды власти, смогут освободиться только тогда, когда вновь познают телесную близость и завершат то, в чем им было отказано.
Я рассказала о кошке Бастет. О ее исчезнувшем саркофаге. О том, что она проснулась, не почувствовала любимых, призвала своих сородичей и теперь восстанавливает силы, заточая представителей своей расы в те страшные мумии, которых мы уже видели собственными глазами. Я рассказала, что несчастных еще можно спасти, если привести Бастет обратно в некрополь и провести ритуал, и что тех, кого уже вскрыли, возможно, удастся вернуть только частично, если вообще удастся. Я повторила и то, что рассказал мне Проклятый: искать ее нужно было по цветам, потому что она оставляла этот след там, где забирала силу.
Когда я закончила, над столом на несколько секунд повисла такая тишина, будто каждый из мужчин пытался одновременно и осмыслить услышанное, и оттолкнуть его от себя, не дать этой правде проникнуть внутрь слишком глубоко. А потом все разом заговорили.
— Это безумие, — первым резко сказал Саша, и в его голосе звучало не раздражение, а почти ярость страха. — Мы вообще не знаем тех, кого нужно будет впускать в тела. Мы не знаем, кем они были на самом деле. Не знаем, что от них осталось после всего этого. Нам известна только красивая история, рассказанная тем, кто сам заинтересован в своем освобождении.
— Нам известна и реальность, — холодно возразил Гор. — Проклятие не исчезло. Бастет действует. Кошки продолжают гибнуть. Если не делать ничего, эта история не рассосется сама.
— А если сделать именно это, — вмешался Ингвар, и его голос был собранным, жестким, без привычной игры, — то мы сознательно отдадим свои тела неизвестно кому. Душам, о которых ничего толком не известно, кроме того, что их похоронили внутри проклятия и прокляли снаружи. А если на одно знание об этом уже уходит жизненная сила, если само приближение к этой теме начинает нас истощать, то очевидно, что вся эта конструкция не просто так была запечатана именно таким способом.
— Именно, — поддержал его Сергей. — Никто не строит подобную тюрьму без причины. Если цена уже сейчас настолько высока, если все держится на крови, истощении и привязке к живым телам, значит, там слишком многое опасно даже до начала ритуала.
Анубис, до этого молча крутивший в пальцах бокал, приподнял бровь и проговорил негромко, но достаточно четко, чтобы все его услышали:
— Причина еще не означает справедливость. Иногда тюрьмы строят не ради защиты мира, а ради того, чтобы навсегда заткнуть тех, чья правда неудобна победителям. И я бы не стал забывать, что историю этого проклятия мы пока знаем только кусками.
— А я бы не стал забывать, — сухо отрезал Дикаст, — что речь идет не об отвлеченной философии, а о конкретных телах и конкретных последствиях. Если впустить в себя кого-то чужого, вопрос будет не в том, насколько красива древняя легенда, а в том, останется ли потом хозяин хозяином!
Я слушала их и чувствовала, что спор разрастался не только вокруг самой идеи ритуала, но и вокруг того, что никто из них пока не хотел произносить прямо. Здесь был не только страх. Было недоверие. Было отвращение к самой мысли, что в их тела войдет кто-то чужой. Была ревность, слишком тесно переплетенная с этой темой. Было понимание, что речь идет обо мне не меньше, чем о них, а это уже превращало весь разговор в нечто намного более личное.
— Я не позволю вслепую впустить в тебя Бастет, — сказал Саша, переводя взгляд на меня. — Даже если это единственный способ. Мы не знаем, что она сделает. Мы не знаем, не попытается ли она просто выжечь тебя изнутри и остаться.
— А я не позволю обсуждать мое тело так, будто меня здесь нет, — ответила я сразу. — Это прежде всего касается меня, и забывать об этом я никому не позволю.
Саша замолчал, но по тому, как напряглись его плечи, я поняла: спорить ему хотелось, просто он слишком хорошо запомнил мой предыдущий разнос.
— Речь не только о тебе, — значительно тише сказал Ингвар. — Если ритуал реален, если все действительно так, то он касается и нас тоже. Нашего сознания. Нашей воли. Нашего контроля. Вопрос не только в том, что ты выдержишь или не выдержишь. Вопрос в том, останемся ли мы самими собой, если впустим в себя тех, о ком не знаем почти ничего.
— Или сможем ли потом вернуть себя обратно, — негромко добавил Сергей.
Гор сидел чуть откинувшись, но я уже слишком хорошо научилась распознавать его напряжение, чтобы принять эту позу за расслабленность.
— А если не делать ничего, — сказал он, и голос его сразу стал тяжелее, глубже, — то мы по крайней мере точно знаем, чем это закончится. Бастет продолжит тянуть силы. Проклятие останется. Те, кого еще можно спасти, будут медленно умирать в этих мумиях. И рано или поздно цена бездействия окажется выше, чем цена действия.
— Ты говоришь так, потому что для тебя это слишком личное, — резко бросил Саша.
Гор посмотрел на него с ледяным спокойствием:
— А для тебя, конечно, нет?
Этого хватило, чтобы напряжение за столом снова стало почти осязаемым. Я почувствовала, что еще немного, и спор уйдет туда, откуда мы его уже сегодня вытаскивали не один раз. Поэтому я положила ладонь на стол чуть громче, чем требовалось, и дождалась, пока все замолчат.
— Хватит, — сказала я. — Я не утверждаю, что мы побежим проводить ритуал завтра утром. Но и делать вид, что вопрос можно просто забыть, мы тоже не можем. Нам нужно сначала найти Бастет. Понять, в каком она состоянии. Убедиться, что это не ловушка и не чужая игра. Нам нужно проверить все, что только возможно, прежде чем кто-то примет окончательное решение. И только потом, когда у нас будет не легенда, а хоть какая-то опора под ногами, мы будем говорить дальше.
— А если это и есть ловушка? — спросил Дикаст.