Страница 143 из 146
Глава 84
Ритуал не оборвался. Он не закончился в одно мгновение, как заканчивается обычное телесное удовольствие, оставляя после себя только дрожь, усталость и сбившееся дыхание. Наоборот, именно после той предельной точки, когда три проклятых души наконец вновь ощутили друг друга живыми, пирамида будто глубоко вдохнула вместе с нами, и древняя магия, все это время державшаяся на грани, начала раскрываться во всю силу.
Сначала я почувствовала, как из самой пирамиды пошла вибрация. Она шла не снизу и не сверху, а словно изнутри всего пространства сразу, будто сама пирамида, веками державшая в себе чужую боль, кровь, проклятие и ожидание, наконец узнала нужный миг и теперь медленно, торжественно отпускала то, что так долго удерживала в своих стенах. Иероглифы на полу вспыхнули ярче, но теперь их свет уже не давил, не душил и не сжимал нас в кольцо. Он тек между линиями мягко, густо, как живая золотисто-красная река, в которой больше не было угрозы, только сила, исполнявшая древний договор до конца.
Я лежала, все еще не до конца отделяя свое дыхание от чужого, свое сердце от двух других сердец, свое тело от той любви, которая только что прошла через меня и оставила внутри не пустоту, а странное, почти священное тепло. Во мне все еще была Бастет. Я чувствовала ее уже совсем иначе. Не как яростное вторжение, не как чужую боль, не как злобную тень, захватившую мое тело, а как женщину, которая после слишком долгого пребывания в несмерти снова вспомнила, что значит жить, любить, желать, плакать — не от ненависти, а от переполненного любовью сердца. Через меня она все еще держалась за двух своих мужчин, и именно поэтому я первой поняла, что произошло дальше.
Они уходили постепенно.
Не исчезли, не вылетели из тел Сергея и Ингвара рывком, не распались как-то особенно жутко или страшно, а поднялись изнутри, как поднимается к свету душа, которая наполнилась любовью и прощением. Сергей первый судорожно вдохнул и, резко закрыв глаза, откинул голову назад, будто через него прошла волна энергии и магии, слишком сильная для живого тела. Ингвар почти сразу дернулся следом, но у него это выглядело иначе: ярче, с тем внутренним огнем, который всегда был ему ближе, и на миг мне показалось, что через его кожу проступил слабый золотой свет, словно древняя кровь дома Гора ненадолго вспомнила, кем была когда-то.
Я села с трудом. Тело дрожало, ноги казались чужими, горло все еще жгло от слез и от напряжения, которое не отпускало даже теперь, когда самое страшное вроде бы уже осталось позади. Сергей и Ингвар тоже поднимались — медленно, тяжело, оба будто приходили в себя после удара, одновременно физического и магического, но я видела по их лицам, что они понимали: это была уже не их боль. Не совсем их.
Бастет поднялась вместе со мной. Она просто смотрела моими глазами на мужчин перед собой так, как, наверное, не смотрела веками. И я вдруг поняла, что больше не чувствовала в ней ненависти. Только такую невыносимую нежность, что у меня самой защипало сердце.
Пирамида ответила на это первой.
Факелы вспыхнули ярче, пламя вытянулось вверх длинными золотыми языками, а над саркофагом, точнее над тем местом, где он еще недавно стоял, начал собираться свет. Не белый и не слепящий. Он был теплым, янтарным, с прожилками алого и черного, будто сама магия решила не стереть их проклятие как ошибку, а переплавить в нечто иное. Надписи на стенах загорались одна за другой, и теперь я уже не чувствовала от них страха. Они звучали как древняя речь, которую не нужно было понимать умом, потому что тело и так знало: сейчас здесь свершалась не кара, не приговор, и не устраивалась новая ловушка. Сейчас здесь совершалось прощение.
Сергей поднял взгляд первым, и в этот миг я увидела, как сквозь него проступил облик одного из братьев — более яркий, чем раньше. Не полностью, не так, чтобы лицо его стало чужим, а как свет, проступавший под водой. Взгляд сделался глубже, старше, печальнее, но при этом в нем впервые не было безысходности. Ингвар, стоявший рядом, выпрямился тоже, и во на его лице отразилось совсем другое — не печаль, а горькая, яркая, почти мальчишеская нежность, которая выжила даже после всего.
И тогда они оба посмотрели на меня.
Нет, не на меня.
На нее..
Я почувствовала это сразу, потому что Бастет внутри меня откликнулась так сильно, что у меня перехватило дыхание.
— Любимая, — тихо сказал тот, кто говорил через Сергея.
Голос был уже не его, но и не совсем чужой. В нем сплелись сразу два времени — современное живое тело и древняя, слишком долго ждавшая душа.
— Мы прошли через многое и смогли сделать то, на что не могли и надеяться, — сказал второй через Ингвара. — И теперь наконец можем уйти без капли ненависти.
Я не знала, как это выглядело со стороны. Не знала, видели ли мои собственные глаза в этот миг перемену лица, проступившую в чертах Бастет, но внутри я почувствовала, как она потянулась через меня к ним — не как мстительница, а как женщина, которой только что подарили невозможное: последний живой миг рядом с теми, кого она уже давно считала потерянными навсегда.
И тогда она заговорила.
— Я люблю вас, — прошептала она.
У меня по щекам сразу потекли слезы. Не мои. Или уже мои тоже.
Сергей шагнул ближе. Ингвар тоже. Они больше не были просто проводниками. Они были двумя мужчинами, в которых на короткое время открылись древние души, чтобы не спорить, не уговаривать и не требовать, а просто быть рядом в последний раз.
— Мы не смогли спасти тебя тогда, — сказал первый.
— И не смогли умереть одновременно с тобой, — сказал второй.
— Но сейчас можем уйти вместе.
— Чтобы, если мир окажет милость, однажды снова встретиться, уже без всего этого.
Я чувствовала, как Бастет слушала их, и как в ней поднималось нечто, что она глушила веками. Не жажда крови. Не обида. Надежда.. Хрупкая, почти невозможная, и оттого страшная, сильнее любой ненависти. Потому что принять надежду значило признать, что месть можно отпустить. А значит, все страдания, весь путь через боль, всю эту страшную силу придется оставить позади.
— А если мы не встретимся? — спросила она так тихо.
Сергей медленно улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а той, в которой было слишком много прожитой печали:
— Тогда у нас хотя бы останется этот миг.
Ингвар, стоявший рядом, ответил по-своему:
— И память о том, что мы все-таки были вместе. Не проклятые. Не в море крови. А в любви.