Страница 144 из 146
На этих словах пирамида дрогнула, словно от глубокого внутреннего выдоха. Свет над саркофагом раскрылся шире, превращаясь в медленно вращающуюся воронку, но теперь она не пугала. В ней было что-то удивительно красивое. Будто ночь, золото, потусторонняя темная магия смешались в одно. Я увидела, как внутри нее двигались линии письма, древние знаки, лунные символы и тонкие нити света, похожие на дороги, уходящие туда, куда человеческий взгляд уже не может дотянуться. Магия моего тела вышла на свободу. И магия жизни и магия смерти — вся магия потянулась в это воронку, будто помогая ей открыться.
Бастет внутри меня дрогнула еще раз. И в этот миг я почувствовала самое страшное и самое прекрасное одновременно ее решение.
Она согласилась!
Не потому, что ее сломали. Не потому, что ее убедили красивыми словами. А потому, что, снова став живой, хотя бы на этот короткий, последний отрезок, она сама поняла, что хочет не продолжать гнить в ненависти, а сохранить в себе вот это чувство. Любовь, а не месть. Желание новой встречи, а не новой крови.
— Помоги мне, — тихо попросила она уже не мужчин, а меня.
И от этого я задохнулась сильнее, чем от любого кольца проклятия.
— Да, я помогу, — прошептала я.
Не знаю, сказала ли это вслух. Не знаю, было ли это мое слово или наши с ней общие.
В ту же секунду из моего тела как будто вынули раскаленную, слишком долго державшуюся внутри нить. Не больно.
Передо мной, над каменным полом, начала проступать Бастет.
Уже не в иссохшей, мертвой оболочке. И не в полной земной плоти. Она собиралась из света и тени, из тонких золотых нитей, из темной магии, которую ритуал успел переплавить, и в этом облике она снова была прекрасной. Не юной девочкой и не чудовищем. Женщиной. Сильной. Гибкой. Живой ровно настолько, насколько это позволял последний миг перед уходом. Волосы ее колыхались, будто под водой, глаза светились темным золотом, и, когда она посмотрела на мужчин, я увидела на ее лице не ненависть, а то выражение, ради которого, наверное, и стоило пройти через столько боли. Любовь, дошедшую до той точки, где она уже ничего не просила. Она просто была.
И ее влюбленные тоже начали выходить.
Не из тел моих мужчин полностью, не так, чтобы Сергей и Ингвар рухнули пустыми, а как будто свет внутри них отделился от плоти и обрел отдельные формы. Два мужских силуэта проступили рядом — один чуть темнее, с глубокой сдержанной силой дома Анубиса, второй ярче, горячее, с золотистой, почти солнечной магией дома Гора. Братья. Разные. Разделенные. Такие, какими и должны были быть всегда.
Сергей покачнулся и сразу же опустился на одно колено, тяжело дыша, Ингвар тоже дернулся, прижал ладонь к груди и зажмурился, будто в последний момент их тела все же ощутили цену того, что только что прошло через них. Но оба были живы. Живы и оставались собой.
А перед ними, в свете древней воронки, стояли те, кого мир однажды решил связать проклятием.
Бастет шагнула к своим любимым первой.
Не торопясь. Она подняла руки, коснулась сначала одного лица, потом второго, и оба мужчины закрыли глаза от этого прикосновения так, будто только теперь окончательно поверили: да, это — правда. Да, она была здесь. Да, они снова были вместе, хотя бы на этот один, нечеловечески краткий миг.
— Я люблю вас. И буду помнить вечно во всех своих жизнях. Я не перестану вас ждать, не смотря на то, сколько жизней мне потребуется, чтобы дождаться. Но я дождусь новой встречи. — сказала она.
— Мы тоже, — ответили они почти одновременно.
И тогда свет вокруг них поднялся выше.
Он обнял их медленно, торжественно, почти нежно, как обнимает то, что приходит не уничтожить, а забрать домой. Надписи на стенах вспыхнули все разом. Факелы взметнулись вверх. Пол подо мной завибрировал силой, и я увидела, как три силуэта начали растворяться в этой воронке — не по отдельности, а вместе, сохраняя касание рук, взгляд, последнюю близость.
Бастет не плакала. И ее мужчины тоже. Но я плакала за всех троих, потому что знала: это очень редкий дар — спустя века проклятий получить такой шанс вновь увидеть любимых. Я уже не представляла жизнь без своих мужчин, которых теперь точно стало на двоих больше. Потому что никто из уходивших не знал, будет ли новая встреча. Потому что перерождение — не обещание, а шанс. Потому что они уходили не к гарантированному счастью, а в неизвестность, в которую решились шагнуть только потому, что их любовь все-таки оказалась сильнее мести.
— Мы обязательно встретимся, — тихо сказала Бастет.
— Всегда, — ответил один из братьев.
— В любой жизни, — подхватил второй.
А потом их не стало.
Не так, будто кто-то погасил свет. Наоборот.. Будто сам свет наконец вобрал их в себя целиком и унес туда, где больше не было пирамиды, тронов, гнили, саркофагов, древних печатей и вековой боли. Воронка сжалась, стала тоньше, выше, ярче, а потом ушла вверх тонкой золотой линией, оставив после себя только тишину и дрожащие огни факелов.
Ритуал закончился.
Я это поняла сразу. Не по словам. По телу. По тому, как исчезло внутреннее давление. Как ушла чужая тяжесть. Как магия в пирамиде перестала держать всех в напряжении и впервые за долгое время просто улеглась спокойно, как будто сама древняя усыпальница тоже наконец выдохнула.
Сергей сидел на камне, тяжело дыша, Ингвар все еще стоял, но по его лицу было видно, что держался он на одном только упрямстве. Я сама не поняла, как опустилась на колени и прижала ладони к лицу. Во мне осталась.. не пустота. Нет. Во мне осталось странное, почти светлое чувство, будто через меня только что прошли чужая жизнь, чужая любовь и чужое прощание, и теперь я уже никогда не смогу быть совсем прежней.
И именно в этой тишине, уже после их ухода, пирамида содрогнулась от нового страшного удара снаружи.
Вбежали остальные мужчины. Гор и Анубис бросились к Ингвару и Сергею, Саша и Дик — ко мне.
— Нам надо срочно уходить! Пирамида рушится! — крикнул Анубис.
Саша подхватил меня на руки и побежал с огромной скоростью, будто боялся, что проклятые могло вновь вернуться.