Страница 114 из 146
Он до этого и так сидел напряженный, а теперь подался вперед всем телом, и в его голосе прозвучало то внутреннее сопротивление, которое уже невозможно было скрыть. Ему не нужно было слышать имена вслух, чтобы понять, к чему шел разговор, и именно поэтому вопрос вырвался у него почти сразу.
Существо перевело взгляд сначала на Сашу, потом на Дикаста, и на обеих половинах его лица появилось то странное, трудно читаемое выражение, которое бывает у тех, кто видит в живых не только настоящее, но и тени прошлого.
— Тех, кто связаны с этим узлом крови, судьбы и проклятия сильнее остальных, — ответило оно. — И вы сами уже чувствуете, кто именно должен стоять рядом с ней в этом ритуале.
Никто не произнес имен вслух. Не так сразу.. Потому что, как только бы они прозвучали, что-то в комнате окончательно стало бы необратимым.
— И что именно мы должны сделать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько сильно у меня внутри все сжалось.
— В святилище вы трое должны связать себя нерушимыми узами крови, — произнес Проклятый. — Не символически. По-настоящему. Призвать меня ритуалом туда. Слова я скажу тебе. Запомни их точно, не меняя ни единого звука.
Он начал говорить.
Я не узнавала языка, но сразу поняла одно: эти слова не были просто набором звуков. Они ложились внутрь моей души тяжело, остро, как будто цеплялись прямо за основу памяти, за саму магию, которую я до сих пор старалась в себе не затрагивать слишком глубоко. Я повторила их один раз, потом второй, чувствуя, как Саша, ничего не понимая, смотрел на меня все мрачнее, а Анубис и Дикаст, напротив, слушали так внимательно, будто пытались уловить не смысл даже, а саму природу этого заклинания.
Когда я замолчала, существо продолжило уже тише:
— И тебе придется воспользоваться той магией, которую ты боишься внутри себя. Не той, что лечит поверхностно. Не той, что откликается на обычную боль. Той глубокой, темной, связанной и с жизнью, и со смертью, которую ты все еще стараешься держать в клетке. Только через нее я смогу прийти в святилище не как бледный отголосок, а как реальная сила. И только тогда я смогу забрать мою любимую в нашу пирамиду.
— Забрать? — переспросила я. — Прямо оттуда?
— Да, — ответил Проклятый. — В святилище вы призовете меня. В пирамиде вы проведете ритуал. Но прежде чем это случится, мы с моей возлюбленной должны будем поговорить. Иначе вы приведете к алтарю не любовь, а только остатки ярости, страха и долга. Этого не хватит.
Мне захотелось спросить, как именно он представлял себе такой разговор с существом, которое уже почти не слышало ничего, кроме собственной жажды мести, но я не успела. Он вдруг повернулся к Анубису и задержал на нем слишком долгий, слишком пристальный взгляд.
В комнате стало совсем тихо.
Я даже не сразу поняла, почему именно эта пауза испугала меня сильнее всего остального, а потом увидела, как изменилось лицо самого Анубиса. Совсем немного. Почти незаметно. Однако этого хватило, чтобы понять: прозвучит что-то очень личное.
— Вы уже не те шакалы, что были раньше, — сказал Проклятый очень тихо. — В вас нет той тьмы.
На этих словах что-то мелькнуло в глазах Анубиса: не ярость, не насмешка и даже не привычная холодная игривость, а что-то куда более короткое и острое, почти болезненное. Оно исчезло сразу, прежде чем я успела понять, что именно увидела.
Я уже собиралась спросить, что Проклятого имел в виду и почему сказал это именно Анубису, но не успела.
Его полупрозрачная фигура дрогнула.
Сначала едва заметно, как дрожит отражение в воде, когда в нее падает одна капля. Потом сильнее. Контуры поплыли, стали размываться, а в следующую секунду он просто начал растворяться в воздухе без вспышки, без последней страшной фразы, без какой-либо театральности. Будто само пространство, дав ему несколько минут, теперь забирало его обратно.
— Подожди! — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать.
Но было уже поздно.
Через миг перед нами осталась только пустота.
Я так и сидела, глядя в то место, где он только что стоял, и впервые за весь разговор осознала, как сильно дрожали у меня руки. Кружка с кофе уже давно остыла. Ладонь Дикаста по-прежнему лежала у меня на волосах, но я почти не чувствовала этого. Слишком много всего обрушилось разом: ритуал, кровь, заклинание, моя собственная магия, которой я и правда боялась касаться слишком глубоко, и теперь еще это разговор, который должен был состояться между двумя проклятыми влюбленными прежде, чем мы вообще сможем подойти к главному.
— Я правильно понимаю, — наконец очень медленно произнес Саша, — что вы сейчас все в полном ужасе, а я один не видел и половины происходившего, но мне все равно уже очень не нравится весь его план?
Я моргнула и только тогда смогла перевести взгляд на остальных.
— Да, — сказала я тихо. — Именно так.
Анубис молчал.
Это было настолько непривычно, что я даже повернулась к нему. Он стоял чуть в стороне, и на его лице уже снова лежало обычное спокойствие, почти ленивое, но после той фразы существа я почему-то не верила этому спокойствию до конца.
— Ты знаешь, о чем он? — спросила я.
Он посмотрел на меня, потом отвел взгляд куда-то мимо, и в этой короткой паузе было больше ответа, чем в любом немедленном слове.
— К сожалению, — сказал Анубис наконец, — я слишком хорошо знаю, что древние любят говорить загадками именно тогда, когда уже попали в самое больное место.
— Это не ответ, — тихо заметил Дикаст.
— А другого у меня пока нет.
Я не стала давить. Не потому, что не хотела. Хотела. Очень. Но сейчас на меня уже наваливалось другое: понимание, что времени на внутренние разборки оставалось все меньше, а снаружи нас ждали святилище, проклятая Бастет, хранительницы, древние черви, кровь и теперь еще точное знание, что без той магии во мне, которой я старательно боялась, никто никуда не сдвинется.
Я медленно выдохнула и наконец сказала вслух то, от чего хотелось отворачиваться дольше всего:
— Значит, нам придется пойти туда не только за ней, но и за мной самой. Потому что, если я не открою эту часть своей силы, мы даже не доберемся все до пирамиды.
Никто не стал мне возражать.