Страница 112 из 146
Анубис не стал оттягивать:
— Обряд будет не простым не только потому, что вам придется впустить внутрь себя проклятые души. И даже не только потому, что вы, скорее всего, будете видеть, чувствовать и переживать то же самое, что и они. Сложность в другом. Судя по тому, как это все описано, как завязано на троих любящих и на завершении того, что когда-то было оборвано, речь идет не просто о присутствии душ в телах. Речь почти наверняка идет о телесной близости. Проще говоря, о сексе. И тебе, Марьяна, как бы сильно это сейчас не хотелось отложить на потом, придется уже теперь попытаться не только понять это, но и принять. Потому что после такого никто из вас уже не сможет спокойно сделать шаг назад и объявить, что вы просто друзья с тяжелым общим прошлым.
Комната будто стала меньше.
Я сидела у Дикаста на коленях, чувствовала тепло кружки в ладонях и его руку у себя на волосах, а внутри у меня все вдруг резко оборвалось и пошло вниз. Не потому, что я сама этого не понимала хотя бы краем сознания. Понимала. Конечно, понимала. Я просто слишком старательно отодвигала эту мысль, заставляла ее стоять подальше, за пределами ближайших задач, потому что стоило подпустить ее ближе, как все происходящее становилось не только страшным и опасным, но еще и очень личным.
— Нет, — первым вскинулся Саша, и в его голосе прозвучало явное возмущение. — Это не обязательно должно работать именно так. Должен быть другой путь. Любая другая форма завершения, признания, соединения, я не знаю.. магическая сцепка, обмен силой, клятва, кровь, что угодно.
— Кровь, — невозмутимо повторил Анубис. — Замечательно. Прямо очень целомудренно.
— Я серьезно, — рявкнул Саша.
— И я серьезно, — ответил тот уже без усмешки. — Вы можете до вечера придумывать варианты, в которых мир обойдется без самого очевидного, но сам обряд, судя по всему, построен не вокруг абстрактного символизма. Он выстроен вокруг тел, чувств, слияния и того, что когда-то было отнято именно на этом уровне. Не на уровне клятв. Не на уровне боли. А на уровне плоти, так ка заточили именно плоть.
— Это может быть метафорой, — резко сказал Саша.
— Это может быть твоим отчаянным желанием найти выход, который не взорвет нам всем жизнь окончательно, — спокойно поправил Дикаст, и я впервые за эту сцену почувствовала, что он тоже не рад собственным словам. — Но пока правда в том, что мы знаем: все складывается именно в эту сторону.
Саша повернулся ко мне так быстро, будто хотел найти в моем лице поддержку, подтверждение, опровержение — да что угодно, только не это неприятное для него согласие, которое уже, наверное, начинало проступать и во мне тоже.
— Марьяна, скажи хоть ты, что мы не обязаны сразу соглашаться с этой трактовкой.
Я открыла рот, но не ответила. Просто потому, что не знала, что сказать. Да, мне хотелось, чтобы он оказался прав. Хотелось, чтобы где-то существовал другой путь, менее жестокий, менее личный, менее необратимый. Но чем дольше я молчала, тем сильнее понимала: весь ужас этой мысли — именно в том, что она слишком хорошо ложилась в структуру обряда. В древнюю логику мира. В само устройство проклятия.
— Я понимаю, — сказала я наконец очень тихо. — Понимаю, о чем ты говоришь. Но не знаю, что мне с этим делать.
Это признание далось труднее, чем многие вещи до этого, потому что в нем было слишком много неуверенности. Не перед проклятой Бастет. Не перед ритуалом даже. В себе.
Саша шумно выдохнул и провел рукой по лицу:
— Нет. Должен быть другой вариант. Всегда есть другой вариант.
— Иногда — нет, — отрезал Анубис. — Иногда мир выбирает один путь, потому что только он и сработает, а все остальные — просто попытки людей и существ убедить себя, что можно расплатиться меньшей ценой.
— Ты говоришь об этом так легко, потому что это тебя совсем не касается, — зло бросил Саша.
— Ошибаешься, — тихо ответил Анубис. — Меня касается слишком многое. Просто, в отличие от тебя, я уже давно понял: некоторые вещи не отменяются потому, что нам неудобно их проживать.
Они спорили дальше. Не в крик, но жестко, упрямо, по-мужски. Саша искал логические обходы. Предлагал магическую связку, замену телесного акта ритуальным соединением силы, полный перенос душ без вовлечения чувств, любое решение, в котором можно было бы спасти смысл обряда и не затронуть самую болезненную его часть. Анубис, как назло, оставался безжалостно последовательным и раз за разом возвращал разговор к одной и той же точке: если мир и проклятие тысячелетиями вели все именно к такому совпадению тел, чувств и судеб, значит, это не случайная деталь, а стержень.
Дикаст не спорил так яростно, но и не спасал нас ложной надеждой. Он только иногда вставлял короткие, слишком точные замечания, от которых становилось окончательно ясно: как бы ни хотелось иного, а Анубис, скорее всего, действительно был прав.
Именно в тот момент, когда спор вдруг прекратился сам собой и в комнате повисла тяжелая, почти звенящая тишина, я услышала голос.
Он не доносился из двери. Не шел из коридора. Не принадлежал никому из тех, кто был сейчас рядом со мной.
— Не пытайтесь придумать варианты, — произнес скрипучий, слишком знакомый голос проклятого существа из пирамиды. — Мир уже продумал один, и тысячелетиями приводил все это именно к этому действию.
Я замерла так резко, что кофе чуть не выплеснулся мне на руку.
Дикаст мгновенно напрягся подо мной. Анубис впервые за долгое время действительно перестал быть расслабленным, хотя бы внешне. А у меня внутри все оборвалось и застыло, потому что я совершенно точно знала: этот голос невозможно было спутать. Он принадлежал тому самому древнему существу, которое уже однажды выдергивало меня в свою погребальную камеру и говорило со мной из темноты, где пахло ртутью, водой и тысячелетней смертью.
— Ты издеваешься, — прошептала я в пустоту, уже заранее зная, что ответа, который бы мне понравился, не будет.
И в этой напряженной тишине мне вдруг стало ясно, что даже здесь, в доме, среди своих, среди стен, кофе мы уже были не одни.
Проклятие пришло за нами и сюда.