Страница 30 из 57
Я нахмурилась, пересказывая самую важную часть той болезненной истории:
— Этторе застрелил моего отца. Он убил его. Почему Винченца должна чувствовать что-то, кроме ненависти к нему?
— Из-за того... что она сделала. — Я сидела на ступеньке, глядя на него, и наши лица выражали одинаковое негодование. Через некоторое время на лице Марко отразилось замешательство, и он сказал: — Ты не знаешь?
Я не знала, что именно, но то, как он это сказал, вызвало внутри предчувствие беды. Сердце забилось медленнее. У меня едва хватило сил задать тихий, но пугающий вопрос:
— Знаю что?
Не нужно быть гением, чтобы заметить момент, когда он понял, что сболтнул лишнее. Марко сдал назад. Он встал во весь рост, вручил мне свою полупустую кружку и открыл входную дверь:
— Это семейное дело, и тебе стоит обсудить его с сестрой, когда появится шанс. — Он подтолкнул меня внутрь, но прежде чем закрыть дверь, он помедлил. Он покачал головой, зная, что не должен говорить то, что собирается, но не смог удержаться: — Ты никогда не задумывалась об этом?
— Задумывалась о чем? — прозвучал мой растерянный ответ.
Он облизнул губы и произвел:
— После смерти твоего отца твоя семья потеряла место за главным столом, а Этторе вышел сухим из воды. Не было никакого возмездия. Твой дядя никогда не искал мести. И ты никогда не останавливалась, чтобы подумать почему?
Я слышала эту историю бесчисленное количество раз. Именно так сестра учила меня манипулировать. Моего отца убили хладнокровно.
Я с трудом сглотнула, виски начали пульсировать.
Разве нет?
— Этторе презирает Винченцу, — входная дверь скрипнула, закрываясь. И прямо перед тем, как она захлопнулась, Марко добавил: — И есть за что.
Марко был прав. Я никогда по-настоящему об этом не думала.
О Боже.
И теперь я не могла думать ни о чем другом.
Этторе
— Я устала от этого, — произнесла Виттория, глядя в зеркало в ванной и будучи одетой лишь в крошечные темно-синие трусики. Когда она подалась вперед, её животик чуть округлился, и всё, чего мне хотелось — это войти вслед за ней и прикоснуться рукой к этой мягкости. —
Я не хочу мыть голову.
— Так не мой, — ответил я, словно мы находились в одной комнате.
—
Но она жирная
, — грустно призналась она.
— Да кого это волнует, — я сделал глоток черного кофе, мельком взглянув на бумаги, которые игнорировал уже несколько дней. — Собери волосы в пучок.
—
Могу просто
собрать волосы
, — задумчиво пробормотала она.
Не оборачиваясь, я указал ручкой на экран телефона:
— Вот именно.
—
Или, может быть
, — протянула она, —
мне стоит
их
просто отрезать?
Я выпрямился, забыв о бумагах. Брови сошлись на переносице, и я рявкнул:
— Только попробуй, черт возьми.
Я любил её волосы такими, какими они были. Густые, пышные, блестящие, и они приятно пахли.
—
У меня никогда не было короткой стрижки
. — Моя очаровательная жена скривилась. —
А что, если будет выглядеть странно, и мне придется с этим жить?
— Она покачала головой и с раздражением выдохнула: —
Забудь. Просто помою
.
Я расслабился, откинувшись на спинку стула с чувством облегчения:
— Вот и хорошо.
Когда она зашла в душ, я попытался переделать как можно больше работы, зная, что, как только она выйдет, я снова буду отвлечен. А когда она вышла — восхитительно мокрая и бесстыдно нагая — мой член под брюками дернулся, оживая. Она собрала волосы в полотенце, скрутила его и закинула на голову, оставив на макушке «башню».
— Хотела бы я пойти поплавать
, — сказала она себе под нос.
Я покачал головой, подписывая документы:
— Ни единого шанса. Ты под домашним арестом, детка.
Она издала длинный, медленный вздох, который привлек мое внимание. Она положила руки на голый живот и медленно повела ими вверх. Кончики пальцев коснулись сосков, и когда она прикрыла грудь, сжимая её так сильно, что мягкая плоть выпирала между пальцами, я замер, а она рассеянно произнесла:
— Я бы всё отдала за то, чтобы поплавать.
— Ну... — мой член стоял столбом. Я бессознательно накрыл рукой его твердую длину. — Полагаю, я мог бы передумать. Возможно.
Прошло двенадцать дней с тех пор, как Виттория начала этот монолог. Поначалу я был тихо удивлен, но насторожен в отношении её намерений. В тот самый первый день я следил за ней пристальнее, чем обычно. Слышать, как она говорит прямо со мной — без страха, гнева или слез в глазах — было приятным сюрпризом. И так зародилась внутренняя дилемма.
Виттория — та самая женщина, что выпустила в меня пулю. И хотя я технически исцелился, свежий розовый шрам продолжал ныть. Мне не следовало улыбаться её безобидному флирту и детским дразнилкам. И всё же её комментарии по поводу ужина стали одной из моих любимых частей дня.
Она была до ужаса честна в оценке своей стряпни и порой становилась самонадеянной, когда её «победная серия» из вкусных блюд затягивалась дольше двух дней. На третий её быстро приземляли: напоминали, что хотя она готовит неплохо, до мастера ей далеко. Обычно это заканчивалось тем, что она скребла содержимое своего чудовищного творения прямо в мусорку и ела тарелку хлопьев.
В одиночестве её любознательная натура росла, и она часто задавала мне вопросы о себе, о детях и о том, как сильно она хотела бы, чтобы её навестила Джада, если бы я когда-нибудь позволил.
Странно, что она редко упоминала сестру, но, зная Винченцу Веро, я пришел к выводу, что в этом нет ничего удивительного.
Их семейная динамика была своеобразной. Мне казалось любопытным, что после того первого визита Винченца не пыталась узнать, где находится сестра. Будь на месте Виттории Джада, я бы разнес этот чертов дом голыми руками, лишь бы добраться до неё. Мне было трудно понять, как эти двое вообще ладят. Виттория была предана сестре, несмотря на все её недостатки, а Винченца... казалось, она двинулась дальше, ни разу не вспомнив о Виттории.
Мне это не нравилось. Это была полная чушь. Но пока моя жена оставалась в стороне, это было не моё дело.