Страница 29 из 57
Может, дело было в том восхитительном оргазме, который я подарила себе сама, а может — в том, что Марко дал мне твердое подтверждение: Этторе наблюдает за мной. Но когда утром я выскользнула из постели и направилась в ванную, я включила душ и произнесла вслух, доставая свежее полотенце из-под раковины:
— Доброе утро. Я бы сказала «хорошего дня», но я всё еще злюсь на тебя, так что скажу лишь: желаю тебе такого дня, какого ты заслуживаешь, дорогой муж.
Я послала воздушный поцелуй зеркалу и с кокетливой улыбкой шагнула в душ.
После обеда, когда я была на середине занятия йогой — переходила из позы ребенка в позу кошки, — я глубоко выдохнула, растягивая спину, и пробормотала:
— Зачем я вообще трачу время на свою гибкость?
Я перешла в позу коровы, выпятив ягодицы и подняв голову.
— Знаешь, я могу придумать пару вещей, которые ты мог бы со мной сделать в этой позе. Даже три, если подключить воображение.
Прошел еще один одинокий ужин. Я разложила по тарелкам обжаренный лосось и рис с чесноком, добавив гору зелени на пару, а затем уселась в одиночестве за стойкой. Я отрезала маленький кусочек рыбы и положила в рот — лицо смягчилось от удовольствия. Набрав ложку риса, я проговорила с набитым ртом:
— А я неплохо готовлю. В смысле, не все мои блюда — шедевры, но этому я бы поставила твердую восьмерку.
Кусочек простой, безвкусной зелени заставил меня скорректировать оценку.
— Ладно, семерку.
У моих односторонних разговоров появился странный побочный эффект.
Особое чувство близости. Умиротворения.
Когда я сидела на диване с бокалом вина наполовину пустым, просматривая очередное реалити-шоу, я внезапно потеряла концентрацию. Я огляделась по сторонам, гадая, где в этой комнате спрятана камера. И прошептала едва слышно:
— Интересно, был ли у тебя хороший день?
Скорее всего, он даже не слушал.
Но я надеялась, что это не так.
Когда я открыла входную дверь и Марко повернулся ко мне лицом, я подняла обе кружки с кофе в жесте капитуляции, выглядя слегка виноватой:
— Я подумала, если принесу тебе кофе, ты, возможно, позволишь мне посидеть на крыльце, пока мы будем его пить.
Марко посмотрел на меня свысока, и я стушевалась, выпалив:
— Я также хотела извиниться за то, как я с тобой обращалась. Ты просто делаешь свою работу, и было несправедливо с моей стороны так разговаривать с тобой в ту первую неделю. — Я на мгновение потеряла нить мыслей, добавив: — Мой отец был бы так разочарован. Он не так меня воспитывал. — Я моргнула, возвращаясь в реальность, нахмурилась и искренне добавила: — Прости меня, Марко.
После мгновения мучительной тишины Марко протянул руку и осторожно забрал у меня кружку:
— Можешь посидеть, но если попытаешься сбежать, я не буду церемониться, когда поймаю.
На моих губах расплылась медленная улыбка. Босиком я вышла на крыльцо и с радостью опустилась на первую ступеньку, купаясь в лучах солнца. Я закрыла глаза и подставила лицо нежному теплу, признавшись:
— Я не великий бегун. Мои «выдающиеся части тела» слишком сильно прыгают, а координации у меня ноль. Ты в безопасности от сегодняшней игры в догонялки.
Я удивленно посмотрела на него, когда он фыркнул от смеха. Я снова повернулась к солнцу и, достаточно подзарядив свою душу, не открывая глаз, спросила:
— Ты говорил с ним?
— Да, как раз сегодня утром.
Волоски у меня на затылке встали дыбом:
— О? — Пульс застучал в висках, но я постаралась, чтобы голос звучал безразлично. — Как он звучал?
— Устало.
Это заставило меня открыть глаза:
— Правда?
— Да, он устал. Почему ты удивлена? Между детьми, работой и тем бардаком, в который ты себя втянула, у него нет времени даже почесаться. — Моё лицо вытянулось, и чувство вины тяжело легло в желудок. Марко отпил кофе, бросив на меня понимающий взгляд: — Я вижу, у тебя что-то на уме. Давай, выкладывай.
Я сжимала кружку обеими руками, пока жар не начал жечь ладони:
— Моя сестра... — Часть меня не хотела знать ответ. — Она спрашивала обо мне?
Суровое выражение лица Марко смягчилось лишь на мгновение, когда он подтвердил мои подозрения:
— Думаю, один раз.
Один раз.
Вау. Я пыталась не чувствовать себя преданной, но это было сложно.
Я некоторое время молчала, переваривая эту крупицу информации. Когда острая боль сменилась тупой пульсацией, я медленно заговорила:
— Мне было лет двенадцать, когда я впервые это заметила. До того как умерла мама, когда Винченца была на тренировках или других занятиях, мама брала меня с собой в торговый центр. И каждый раз перед кассой я смотрела на конфеты и умоляла купить мне что-нибудь сладкое. Она почти всегда соглашалась. Но я никогда не могла взять себе что-то, не взяв при этом что-то для сестры. — я нахмурилась. — Помню, как однажды Винченца пришла домой с маленьким белым пакетиком. Она достала оттуда двойное шоколадное мороженое, а я по-детски спросила: «Эй, а для меня ты взяла?», на что она пожала плечами и ответила: «Прости, я не думала о тебе». — У меня защипало в глазах. Я часто заморгала. — Я знаю, это глупо... — Я тихо рассмеялась, чтобы скрыть комок в горле, но почувствовала ужасную печаль, объясняя: — С годами это стало очевиднее. — Я посмотрела в кружку. — Горькая пилюля — осознавать, что ты любишь кого-то больше, чем они когда-либо полюбят тебя.
Марко скривил губы:
— Эта история меня не удивляет. Твоя сестра — один из самых эгоцентричных людей, которых я встречал. Она классическая нарцисска.
Я закатила глаза, но без злости:
— Ну конечно, ты так скажешь. Мы по разные стороны кровавой вражды. И, будем честны, Винченца и Этторе никогда не найдут общий язык. Это сожженный мост, который уже никогда не починить.
Марко кивнул:
— Понимаю, учитывая их историю. Учитывая то, что произошло.
— Да, — выдохнула я. — Винченца ненавидит Этторе.
Горький смешок Марко заставил меня удивленно посмотреть на него. Увидев, что я не шучу, он поднял брови:
— Единственный человек, которого она должна ненавидеть, — это она сама.
Прошу прощения? Мгновение замешательства заставило меня замолчать:
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, из-за того, что случилось в ту ночь, — сказал он, как будто это всё объясняло.
То, как он посмотрел на меня в этот момент, вызвало еще одну короткую паузу.
Винченца, может, и была эгоисткой, но в том, что касалось нашего отца, я была на её стороне. Моя сестра имела право злиться. Мы имели право на боль.