Пчёлка и медведь

Глава 12

У Медвежича было такое серьезное лицо, будто я только что внесла важную поправку в правила тех безопасности для оборотней, и мне почему-то сразу стало легче.

Не полностью, конечно. Внутри все еще рычали волки, медведи, слова про истинную и мой собственный голос, который признался, что Михаил Анатольевич мне нравится, пока здравый смысл стоял в сторонке и делал вид, что он меня вообще не знает.

Я кивнула, хотя он, наверное, в темноте у крыльца и не разобрал, потом открыла дверь домика, вошла и сразу прислонилась к ней спиной, потому что ноги, кажется, все-таки дождались момента, когда можно прекратить изображать опору цивилизации.

В комнате пахло сухими травами, остывшим деревом и мной — дорогой, пасекой, дымарем, речной водой, страхом, медом и еще чем-то новым, непонятным, что я принесла на себе из леса вместе с правдой.

Я зажгла маленькую лампу, положила дневник практики на стол и посмотрела на него с почти жалостью. Бедная тетрадь. Ей обещали осмотр ульев, медоносы и аккуратные записи. А она за эти дни получила козу Матрену, падение в реку, ночного медведя, волка-оборотня и сведения о том, что руководитель практики может становиться крупным и опасным животным.

Даже для аграрного университета программа получалась насыщенной. Я сняла кофту, повесила на спинку стула, умылась холодной водой из умывальника, долго смотрела в зеркало на свои розовые, усталые, упрямые щеки, на выбившиеся светлые волосы, глаза, которые блестели то ли от шока, то ли от того, что в них поселилось целое стадо медведей и теперь там топталось.

Спать легла быстро, но сон пришел не сразу. Я лежала под легким одеялом, слушала, как за окном шумит ночная трава, как где-то вдалеке вздыхает Палкан, дерево домика тихонько потрескивает после жаркого дня, и каждый раз, когда закрывала глаза, видела то волка, то огромную буро-золотую спину между мной и опасностью, то Михаила за столом на веранде — уже человеком, с перевязанным плечом, с тяжелым взглядом и словами: «Истинная — это дар для оборотня, а не повод забрать человека, как вещь».

После такой фразы нормальная девушка, наверное, должна была бы подумать о границах, будущем, дипломе, разнице в возрасте, о том, что она приехала на месяц, и о прочих серьезных вещах, которые любят ходить строем и портить романтику. Я тоже подумала. Минуты две. Потом воображение снова вернуло меня к тому, как он в лесу закрывал меня собой, как его ладонь держала мою, а голос становился мягче, когда он говорил мое имя без отчества, и я тихо ругнулась в подушку.

Утром проснулась раньше будильника, что само по себе уже выглядело подозрительно. Петух, тот самый деревенский тиран с голосом пожарной сирены, еще только разминался где-то за забором, солнце едва зацепило край занавески, а я уже лежала с открытыми глазами и теперь четко как никогда понимала: мой руководитель практики — медведь.

Оборотень.

Сладкоежка.

Истинный.

Мужчина, который мне нравится так, что хочется одновременно спрятаться в шкаф от неловкости и смущения и выйти к нему в самом красивом сарафане. Организм на это выдал очень стандартный ответ: живот заурчал. Вот за что я себя уважаю — даже судьбоносные переживания у меня не отменяют завтрак. Я встала, потянулась, поморщилась, потому что вчерашние лес, речка и нервная гимнастика оставили в мышцах вежливые напоминания о себе, и полезла в чемодан выбирать одежду для нового этапа отношений с пасекой и ее хозяином.

Выбор занял неприлично много времени. В рабочем комплекте я выглядела практично, но после признания про истинную хотелось выглядеть еще и так, чтобы Михаил Анатольевич не решил, будто его судьба явилась к нему в виде помятого мешка с картошкой. С другой стороны, пасека не место для романтических экспериментов, там пчелы и прочие неприятности. В итоге я надела футболку, удобную юбку поплотнее, кроссовки, собрала волосы в хвост, посмотрела в зеркало и сообщила отражению: «Жить можно. Если смотреть с любовью и издалека». Отражение спорить не стало.

На веранде уже пахло кашей, травяным чаем и свежими лепешками. Зоя хлопотала у стола, Палкан лежал на ступенях с видом почетного сотрудника хозяйства, а Михаил стоял у перил, разговаривая с Федей про какие-то доски для домика «Рябина». Он был в чистой темной рубашке, рукав на раненом плече застегнут не до конца, волосы еще влажные после умывания, лицо спокойное. Очень спокойное. Такое спокойное, что у меня внутри все сразу начало суетиться. Он повернулся, увидел меня, и в этой одной секунде я поймала сразу три слоя: руководитель практики оценивает, выспалась ли студентка; мужчина смотрит на женщину; медведь внутри, наверное, проверяет, цела ли его… вот тут я внутренне споткнулась, потому что слово «истинная» все еще было большое, как шкаф, и стояло посреди мыслей, мешая ходить.

— Доброе утро, — сказала я бодро, но голос получился выше обычного. — Я готова к работе. К пчелам. К медоносам. К тем вещам, которые не превращаются в процессе работы.

Федя кашлянул и быстро посмотрел на Михаила. Зоя у печки замерла с ложкой. Михаил только кивнул, будто я сказала самую обычную вещь на свете.

— Доброе. После завтрака пойдем к ульям. Сегодня все будет спокойно, без леса.

— Тогда день уже обещает быть продуктивным.

Зоя поставила передо мной тарелку и наклонилась ближе, будто поправляла салфетку, хотя салфетка, между нами, лежала идеально.

— Ты, милая, ешь как следует. После больших разговоров у девок аппетит то пропадает, то приходит и просит добавки. У тебя, надеюсь, второй вариант, мне так спокойнее.

— У меня аппетит знаете какой, огогого какой, — ответила я, беря ложку. — Приходит даже без приглашения.

— Вот и славно. Мишка, мед подвинь девочке, а то сидишь, как не при делах.

Михаил молча подвинул ко мне розетку с медом. Я посмотрела на мед, на него, на Зою, которая изображала невинность почти так же убедительно, как коза Матрена возле пакета булочек, и взяла ложку. Сладкое растеклось по каше золотистой дорожкой, и я вдруг улыбнулась. Неловкость не исчезла, но стала съедобной. Это уже хороший прогресс.