Страница 27 из 37
На пасеку мы вышли после завтрака. День стоял теплый, светлый, трава блестела после росы, ульи гудели ровно и деловито, будто ничего вчера в лесу не случилось и никаких волков в природе не существует. Михаил выдал мне сетку, перчатки, проверил, как застегнут ворот у куртки, и я очень старалась стоять спокойно. Получалось до тех пор, пока его пальцы не скользнули у самой шеи, поправляя ткань.
Он касался только края сетки, но кожа под воротником все равно отозвалась мелкими горячими мурашками. Я уставилась на ближайший улей и попыталась думать о пчеловодстве. Пчеловодство, как назло, думаться не хотело. Зато отлично думалось о том, что эти руки вчера были лапами. Большими. С когтями. А еще они застегивали на мне рубашку после рыбалки. Прекрасный набор мыслей для девушки, которая должна вести дневник практики, а не дневник сердечных сбоев.
— Пчелкина, рамку, — сказал Михаил, и я встрепенулась.
— Да, конечно, сейчас. Михаил Анатольевич, передайте, пожалуйста, эту… рамку… то есть… лапу… руку! Руку. Господи, руку мне не надо передавать, рамку надо. Со мной все нормально! Просто утро...
Он замер на секунду, потом улыбнулся так, что я чуть не уронила дымарь.
— Да… утро, — согласился он с улыбкой. — Держите рамку двумя руками.
— Благодарю за уточнение. После сегодняшней оговорки мне стоит уточнять все.
— Если начнешь путать дымарь с медведем, скажи.
— Дымарь вообще-то рычит.
— Ну, это как посмотреть.
Вот как с ним работать?
Он стоял рядом, огромный, спокойный, и говорил так ровно, будто между нами не висело его вчерашнее «истинная», а я не пыталась не смотреть на его плечи.
Но именно эта ровность помогала. Он не лез, не давил, не пытался перевести каждую паузу в признание или каждое движение в намек. Объяснял, где матка, показывал расплод, давал мне держать рамку, поправлял, когда я наклоняла ее неловко. Пчелы ползали по сотам, золотистые и полосатые, пахло воском, дымом, солнцем и медом, и в какой-то момент я поняла, что снова дышу нормально.
Даже лучше, чем нормально.
Мне нравилось стоять рядом с ним. Нравилось, как он молча подставлял ладонь под локоть, если я делала шаг назад. Нравилось, как пчелы возле него будто становились спокойнее, как летали вокруг, не суетясь, садились на его рукав и тут же снова взмывали в воздух. Нравилось, что он видел мою усталость раньше меня самой и говорил: «Перерыв», не делая из этого событие.
На перерыве мы сидели в тени у веранды, пили холодный травяной чай, и я записывала в дневник: «Осмотр пчелиных семей. Работа с рамками. Поведение пчел при использовании дымаря». Рядом хотелось приписать: «Руководитель практики сохраняет человеческий облик, но студентка все равно нервничает».
— Михаил, — сказала я, глядя на строчку про пчел, потому что так было проще, — можно вопрос из раздела, который не для дневника?
Он поставил кружку.
— Можно.
— Ты вчера сказал, что покажешь… ну, что можно будет потрогать. Медведя. Я понимаю, что звучит странно, и ты ранен, и вообще мы тут работаем, но мне, кажется, нужно увидеть это не тогда, когда на нас несется волк, а когда никто не несется. Чтобы в голове все уложилось. А то сейчас у меня там все как на складе после студентов: рамки, булочки, волки, истинные, пчелы, лопата.
Он долго молчал. Я уже собралась добавить, что не настаиваю, что можно потом, через неделю, через год, в другой жизни, когда я буду смелее. Но Михаил посмотрел в сторону леса, потом на пасеку, потом на меня.
— Хорошо. Только давай отойдем на край леса.
— То есть прямо сейчас?
— Сейчас. Пока ты не успела придумать десять причин передумать.
— Я бы придумала максимум семь.
— Тем более.
Мы пошли за усадьбу, туда, где луг переходил в редкие березы, а лес еще не был густым. Палкан трусил впереди, довольный, но настороженный, иногда оглядывался на нас, словно тоже понимал важность момента. Я шла рядом с Михаилом. Трава касалась голеней, юбка шуршала, под грудью стало жарко от волнения, ладони вспотели. И все же страха не было. Было ожидание. Любопытство. И странное, почти детское волнение, как перед тем, как тебе обещали показать настоящую тайну.