Пчёлка и медведь

Я крепче сжал руль.

— Бывают.

— Настоящие?

— В основном.

— Что значит «в основном»? — она сразу повернулась ко мне, голубые глаза стали круглыми и заинтересованными. — У вас тут бывают ненастоящие медведи? Деревянные? Туристические? В костюме для праздника меда?

— Бывают люди, похожие на медведей.

— Ааа, — сказала она и задумчиво посмотрела на меня. — Ну да. Как вы, высокие и… мощные.

Медведь внутри меня очень довольно хмыкнул.

Через пару минут она достала пакет и аромат горячей сдобы с сахаром и корицей заполнил кабину так быстро, что я перестал быть суровым задолго до того, как успел это скрыть. Зоя, старая ведьма без всякой магии, знала, куда бить. Пчелкина вытащила булочку и протянула мне.

— Будете?

— Давайте одну.

Булочка оказалась еще теплой. Я откусил и чуть не застонал, потому что Зоя не просто испекла сдобу, она, по-моему, сделала заговор на тесто, на разрушение мужской воли. Пчелкина ела свою булочку маленькими счастливыми укусами, облизывала сахар с пальцев и довольно щурилась в окно.

Медведь в груди тихо порыкивал. Кормить. Сидеть рядом. Везти к реке. Смотреть, как смеется. Очень простые желания. Очень опасные.

Над водной гладью стелился полупрозрачный туман, вдалеке плескался карась и надрывались лягушки. Я поставил машину у старой березы, вытащил снасти, складной стул, ведро, показал Пчелкиной, где можно ходит, а где глина подмыта и лучше не геройствовать. Она слушала, кивала, но все равно все время крутила головой. Сапоги ее чавкали в мокрой траве, юбка цеплялась за кусты, кофта съехала с одного плеча, и она с таким сосредоточенным видом пыталась быть полезной, что я мысленно каждую минуту гладил ее по голове и хвалил.

— Сначала просто наблюдаете и запоминаете, — сказал я, доставая удочку. — Потом уже сами попробуете.

— Я могу сразу попробовать. У меня, между прочим, хорошая координация.

Я вспомнил пчелу на носу и то, как она спотыкалась о собственную решимость.

— Нет, Пчелкина, рыбалку мы начнем со «смотреть».

— Вы мне не доверяете, да?

— Я берегу себя.

— От чего?

— От вашей хорошей координации.

Она фыркнула, но обидеться не успела: я встал рядом, показал, как держать удочку, как открывать дужку катушки, как закидывать. Потом дал ей удочку. Она взяла ее обеими руками, будто ей выдали меч, и стала такая серьезная, что даже веснушки на носу будто выстроились по стойке смирно.

Первый заброс едва не зацепил меня. Крючок свистнул в ладони от плеча, леска натянулась, Пчелкина пискнула, я успел перехватить удилище и отвести снасть в сторону.

— Руки ниже, — сказал я, стараясь не смеяться. — И не разворачивайтесь всем корпусом.

Второй заброс прошел лучше, если не считать, что крючок опасно прошел рядом с моей бородой. Пчелкина увидела это, вскрикнула, дернула удочку обратно, леска запуталась в траве, поплавок подпрыгнул у нее под ногами, а я все-таки рассмеялся.

— Не смейтесь, — сказала она, но сама уже улыбалась. — Я только осваиваю этот опасный инструмент.

Я встал подальше. Она прищурилась, сосредоточилась, закинула — и леска угодила в куст. Куст, к чести его сказать, сопротивлялся достойно. Пчелкина тянула, упиралась сапогами, щеки у нее раскраснелись, грудь вздымалась от усилия, юбка натянулась на бедрах, и я, вместо того чтобы поспешить на помощь, на пару секунд застыл, наблюдая, как она сражается с природой и и опасным инструментом.

— Кажется, клюет! — радостно выдохнула она и засмеялась. — здоровенная какая рыбина!

Я подошел, распутал леску, снял крючок с ветки, вернул ей удочку. Она взяла, посмотрела на меня снизу вверх и снова рассмеялась.

На рыбалке я привык к тишине, к медленному ожиданию, к воде и редким поклевкам. С ней тишина сбежала в камыши, зато берег будто проснулся: сапоги чавкали, поплавок летел куда угодно, кроме воды, и в какой-то момент я понял, что не злюсь. Вообще. Ни на сорванную рыбалку, ни на то, что утро пошло совсем не по плану.

Когда у нее наконец получилось закинуть крючок в воду, она застыла, глядя на поплавок с таким напряжением, будто от него зависела ее стипендия. Я стоял рядом, чуть позади, и смотрел больше на нее, чем на воду. Светлые пряди выбились из хвоста, на щеке осталась крошка от булочки, и мне захотелось убрать ее пальцем. Я даже сделал полшага, но в этот момент поплавок качнуло течением.

— Клюет! — Лена дернулась назад.

— Спокойно, это течение.

— Нет, это точно рыба!

Она потянула. Но кажется крючок зацепился за корягу. Пчелкина уперлась ногами изо всех сил, сапоги поехали по мокрой глине, я успел сказать только:

— Лена, осторожно…

Поздно. Она сделала шаг назад, пятка скользнула, руки взметнулись, удочка ушла в сторону, а сама она с коротким возмущенным вскриком полетела в воду. Я бросил все, рванул к ней, ухватил за талию и локоть, вытаскивая из холодной речной воды. Она ахала, пыталась встать, сапоги скользили по глине, юбка налипла на ноги, я потянул сильнее — и тут подо мной тоже поехал берег.

Мы плюхнулись в реку уже вдвоем.

Пчелкина повисла у меня на шее, мокрая, ошарашенная, с распахнутыми глазами. Я держал ее крепко, так крепко, что сам испугался и ослабил руки.

— Вы целы? — спросил я хрипло. — Лена, ударились? Нога? Рука?

Она моргнула. Потом еще раз. Губы у нее дрогнули. Я уже готов был вытаскивать ее на берег и ругать себя за все сразу: за то, что взял, за то, что дал удочку, за то, что не стоял ближе, за то, что вообще существую в радиусе ее неприятностей. А она вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом звонче, почти безудержно, запрокинув голову, мокрые пряди прилипли к щекам, вода стекала с ресниц, а она смеялась так искренне, что у меня внутри исчез весь страх. Я смотрел на нее, на ее мокрую улыбку, на то, как она пытается отдышаться, и сам не выдержал.

Смех вышел грубоватый, низкий. Палкан, которого я взял с собой и который до этого мирно исследовал кусты, прибежал к берегу, увидел нас в воде и обрадованно гавкнул, решив, наверное, что это новая игра для всей семьи. Он бросился в воду, забрызгал нас еще сильнее, Пчелкина закрылась рукой и снова захохотала.

— Палкан, предатель, — выдохнула она. — Я и так мокрая!

— На берег, — сказал я, уже мягче, поднимаясь. — Сейчас замерзнете.