Пчёлка и медведь

Я поднялся первым, потом подал ей обе руки. Она ухватилась за меня, сапоги чавкнули, вода из них полилась обратно, юбка тяжело облепила ноги. Я вытянул ее на траву, и только тогда увидел…

Увидел больше, чем должен был.

Мокрая ткань прилипла к ее телу, обрисовала мягкий живот, округлые бедра, линию талии, полную грудь под футболкой и кофтой. Светлая кожа на шее и ключицах блестела от воды, волосы мокрыми золотыми прядями прилипли к щекам, губы припухли от смеха и холода. Она стояла передо мной, дрожала, но все еще улыбалась, смущенная и веселая, и во мне медведь поднялся так резко, что я почти услышал собственный рык.

Красивая.

Молчи.

Наша красивая.

Я резко отвернулся к машине. Я старше. Я ее руководитель практики. В конце концов, я был оборотнем, который еще не сказал ей ни слова о том, что зверь во мне выбрал ее с первой секунды. Я обязан держаться. Обязан.

— Снимайте кофту, — сказал я, доставая из машины сухую рубашку. Голос был ниже, чем хотелось.

Она посмотрела на меня, потом на себя, мгновенно покраснела, словно только сейчас поняла, как мокрая одежда ее облепила. Обхватила себя руками.

— Я… да. Только вы…

— Я отвернусь.

— Спасибо. А то практический модуль по рыбалке уже перешел в аквааэробику, не хотелось бы расширять программу до нудизма.

Я отвернулся, стиснув зубы. За спиной шуршала мокрая ткань, Пчелкина тихо сопела, борясь с кофтой. Медведь внутри требовал помочь пчелке. Я велел ему заткнуться и смотрел на сосну напротив.

— Михаил Анатольевич, — раздалось сзади после долгой возни, — у меня проблема организационного характера.

— Какая?

— Рука застряла…

Я медленно выдохнул, повернулся. Она стояла боком, мокрая кофта наполовину снята, одна рука действительно застряла. Вид у нее был несчастный, смешной и до невозможности милый. Я подошел, осторожно взял ткань, стараясь касаться только рукава, потянул. Кофта сдалась, Лена качнулась вперед и почти уперлась лбом мне в грудь.

— Простите, — пробормотала она.

— Стоять можете?

— Если не считать, что в сапогах у меня теперь два личных озера, то да.

Я помог ей надеть мою сухую рубашку, рукава ей пришлось закатать раза в четыре. Рубашка доходила ей почти до середины бедра, запахнулась на мягкой фигуре свободно, но все равно выглядела на ней так, что у меня снова заныло под ребрами. Я застегнул одну пуговицу, вторую, потому что пальцы у нее дрожали от холода. Она подняла глаза. Очень близко. На ее ресницах еще блестели капли воды, на щеке осталась мокрая прядь, губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но передумала.

Я замер. Руки у воротника рубашки, ее дыхание теплое у моего запястья, лес тихий, река рядом, Палкан где-то позади шумно отряхивается, но на эти пару секунд все стало узким, сосредоточенным на ее лице. Надо было отступить. Сказать хоть что-то... Вместо этого я чуть наклонился.

Из кустов с диким треском вылетело что-то серо-бурое, рогатое и крайне возмущенное.

Лена вскрикнула и вцепилась в меня обеими руками. Я дернулся, закрывая ее собой, уже готовый к чему угодно, но из кустов на берег выскочила коза. Туристическая беда с копытцами. На шее у нее болтался обрывок веревки, в глазах — полное отсутствие раскаяния. Она посмотрела на нас, на пакет с оставшимися булочками и бодро направилась к еде.

— Матрена, — сказал я сквозь зубы.

Лена, все еще прижатая ко мне, подняла голову.

— Вы знакомы?

— Коза деревенская.

Матрена тем временем сунула морду в пакет и сожрала булочку. Мою, судя по всему. Палкан радостно гавкнул. Лена дрогнула у меня в руках, и сначала я решил, что она замерзла, а потом понял: она опять смеется. Тихо, уткнувшись почти мне в грудь, в моей рубашке, мокрая, румяная, с сапогами, полными воды, и совершенно счастливая.

— Михаил Анатольевич, — сказала она, пытаясь отдышаться, — это лучшая рыбалка в моей жизни.

— Вы раньше рыбачили?

— Нет.

— Тогда сравнение сомнительное.

— Зато планка сразу высокая. Падение в воду, спасение, коза, булочки. Рыба на этом фоне могла бы только испортить композицию.

Я посмотрел на пустое ведро, на удочку, застрявшую в траве, на довольную козу с крошками на морде, потом на Лену в своей рубашке, и понял, что рыбы сегодня не будет. Ни одной. И плевать.

Она подняла на меня сияющие глаза и, кутаясь в рубашку, спросила:

— А завтра еще поедем?