Страница 35 из 36
Она посмотрела на меня, потом куда-то мимо, где в конце коридора мелькнула бабушка и
удовлетворенно исчезла за дверью, и тихо, уже без настоящего сопротивления, пробормотала:
— Только не неси меня так торжественно, как будто сейчас весь дом поймет, что ты задумал.
— Полина, — ответил я, уже поднимаясь по лестнице, — весь дом и так все понял.
Она на секунду замолчала, потом тихо засмеялась, спрятала лицо у меня на плече и уже не
спорила.
Когда я ногой закрыл за нами дверь спальни, поставил ее на пол и увидел, как она смотрит на
меня — чуть смущенно, чуть лукаво, с тем самым живым теплом в глазах, от которого у меня
всегда все внутри переставало быть спокойным, — я понял, что в этой жизни мне больше не
нужно ничего доказывать. Ни клану. Ни старшим. Ни самому себе. Все самое важное уже стояло
передо мной.
И когда она тихо сказала:
— Ну что, муж, что будем делать дальше?
Я подошел к ней ближе, положил ладони ей на талию, притянул к себе, и ответил:
— Иди ко мне, жена, сейчас покажу.
Полина
Год после свадьбы
Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду рожать сына, и держать за руку огромного
медведя, который будет честно пытаться не упасть в обморок раньше меня, я бы решила, что у
этого человека все плохо с фантазией.
Я рожала долго. Утомительно. Зло. С перерывами на мысли, что больше никогда в жизни не
поверю ни одной женщине, которая рассказывает, что это все «естественно и прекрасно». В
какой-то момент мне казалось, что я одновременно хочу убить Артемия, обнять его, укусить,
выгнать, заставить молчать, заставить говорить... И, надо отдать ему должное, он выдержал
все это с тем достоинством, на которое вообще способен мужчина, обнаруживший, что любимой
женщине больно, а он ничем радикально помочь не может.
Сначала он держался очень хорошо. Даже слишком. Стоял рядом, держал меня за руку, гладил по
волосам, спокойно разговаривал с врачом, вовремя подавал воду и выглядел так, будто
контролирует ситуацию. Это продолжалось ровно до того момента, пока мне не стало
по-настоящему больно. Вот тогда я увидела его настоящее лицо.
— Артемий, — прошипела я сквозь зубы на одной из схваток, сжимая его пальцы так, что ему,
наверное, было очень больно. — Если ты сейчас еще раз спросишь, как я, я тебя укушу.
— Хорошо, — быстро согласился он. — Не буду спрашивать.
— И не смотри на меня так, будто это ты сейчас рожаешь.
— Полина, — выдохнул он, наклоняясь ко мне ближе. — Я вообще, если честно, уже готов родить
сам, если это как-то возможно, лишь бы ты не мучалась.
Я бы засмеялась, если бы не была занята родами.
— Поздно, — пробормотала я. — Это надо было раньше предлагать.
Он провел рукой по моему лбу, убирая влажные волосы, и сказал тихо, но очень серьезно:
— Я здесь. Слышишь? Я никуда не денусь. Хоть кричи, хоть ругайся, хоть обещай со мной
развестись сразу после этого всего. Я все равно здесь.
— Я не обещала разводиться, — проворчала я, переведя дыхание.
— Еще нет.
— Но мысль мелькала.
На этот раз он даже усмехнулся. Нервно, но все-таки усмехнулся. А потом снова стал
серьезным, когда врач начал говорить что-то про раскрытие и что осталось уже не так долго,
как мне кажется.
Не так долго. Очень смешно. Человек, который придумал это все, сам явно никогда не рожал.
Но потом все действительно ускорилось. В какой-то момент я перестала различать время,
слова, движения. Остались только голос врача, руки Артемия, мое собственное дыхание и то
ощущение, что мир сужается до одной очень простой задачи — дойти до конца. И где-то на самой
грани, когда мне казалось, что больше я не могу вообще ничего, Артемий вдруг наклонился ко
мне совсем близко и сказал таким голосом, какого я от него раньше не слышала:
— Полина, посмотри на меня.
Я послушалась.
— Ты сильнее, чем думаешь. И я тебя люблю. Очень. Поэтому давай сейчас вместе. Еще
чуть-чуть.
И вот после этих слов у меня вдруг откуда-то взялись силы.
Когда ребенок наконец закричал, я сначала не поняла, что все закончилось. Боль сменилась
облегчением, и я просто закрыла глаза и заплакала.
— Полина, — выдохнул Артемий где-то совсем рядом, я открыла глаза как раз в тот момент,
когда ему показывали нашего сына.
Я в жизни не забуду его лицо.
Вот правда. Все, что я знала о мужчинах, о силе, о сдержанности, о взрослом спокойствии, в
эту секунду просто перестало иметь значение. Потому что Артемий смотрел на этого маленького,
красного, орущего человека так, будто перед ним внезапно материализовалось чудо, в которое
он до конца не верил, пока не увидел собственными глазами.
— Это… — сказал он хрипло, не отрывая взгляда.
— Да, — устало шепнула я. — Это наш сын.
Он посмотрел на меня, потом снова на сына, и я увидела, что у него дрожит подбородок.
Совсем чуть-чуть. Если не знать его, можно было бы и не заметить. Но я знала.
— Ты плачешь? — прошептала я слабым, почти счастливым голосом.
— Нет, — тут же ответил он.
— Врешь и не краснеешь.
Он опустил голову и коротко рассмеялся сквозь это свое «нет», а потом наклонился ко мне и
поцеловал в лоб.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— За что?
— За все.
Наш сын был тяжелый, теплый и очень недовольный жизнью, когда его наконец дали мне на руки.
Я на маленький сморщенный нос, на сжатые кулачки, на недоверчиво нахмуренные брови и думала
только одно: господи, как это вообще получилось, что я родила такое чудо. А потом перевела
взгляд на Артемия, который сидел рядом так осторожно, будто боялся одним лишним движением
напугать не только ребенка, но и сам мир.
— Возьми его, — сказала я тихо.
Он уставился на меня так, будто я предложила ему принять управление космическим кораблем.
— Полина…
— Возьми. Он не стеклянный.
— Я это знаю.
— По тебе не видно.
Он все-таки протянул руки, и я очень медленно, очень аккуратно положила сына ему на руки. И
вот тогда случилось еще одно чудо, совершенно отдельное. Потому что мой большой, сильный,
страшный для половины города медведь вдруг стал таким осторожным, таким нежным и таким
растерянно-счастливым, что у меня в глазах опять защипало.
— Смотри, — прошептала я. — У него уже твое упрямое лицо.