Страница 34 из 36
Эпилог
Артемий
Через три месяца
Я стоял посреди собственного двора, который за эти дни перестал быть просто моим, и
смотрел, как по нему ходят люди из клана, родственники, дети каких-то дальних родственников,
повара, музыканты, и все это выглядело так шумно, ярко и счастливо, что я временами ловил
себя на очень странной мысли: неужели это действительно моя жизнь, а не какой-то сон, в
котором мне наконец-то дали все, что я когда-то считал невозможным.
Свадьбу бабушка, конечно, взяла под свой личный контроль, и если бы не Полина, я бы,
наверное, в какой-то момент просто сбежал в лес, чтобы переждать самый опасный этап под
названием «нет, Артюшенька, эти салфетки не того оттенка». Но Полина, к моему тихому
восхищению, не только не испугалась, а каким-то образом умудрилась подружиться и с бабушкой,
и с половиной женщин из клана, и даже с моей собственной нервной системой. Она ходила по
дому, по двору, по саду, где уже расставили столы, улыбалась, кого-то обнимала, кого-то
благодарила, на кого-то смотрела так, что люди сами начинали двигаться быстрее, и при этом
все равно оставалась моей Полиной, той самой, которая могла остановиться посреди подготовки,
посмотреть на меня и тихо сказать:
— Если ты сейчас еще раз так на меня посмотришь, я вообще не доживу до церемонии. Ты меня
сглазишь своей медвежьей серьезностью.
— Я не серьезный, — отвечал я. — Я просто волнуюсь.
— Вот, — говорила она с таким довольным видом, будто поймала меня на чем-то очень важном. —
Наконец-то честный ответ. А то все «я медведь», «я спокоен», «я все решил». Стоило только
дойти до собственной свадьбы, и сразу видно, что внутри все-таки ты обычный человек.
И я не спорил. Потому что спорить было бесполезно. Она всегда попадала в точку.
Клан, к моему удивлению, принял эту свадьбу так, будто ждал ее не меньше меня. Те, кто еще
недавно пытался подсовывать мне медведиц с правильной родословной и очень удобными взглядами
на семейную жизнь, теперь ходили довольные, как будто лично приложили лапу к нашему счастью.
Старшие вообще смотрели на Полину так, будто она каким-то образом совершила невозможное и
сумела сделать меня не только сговорчивее, но и, как выразился однажды Захар Игнатьевич,
«похожим на мужчину, у которого дома свет горит не только ради порядка». Я тогда чуть не
отправил его в… сад вместе с его мудростью, но Полина, услышав это, только прыснула в кулак,
а вечером еще долго меня дразнила.
Мама Полины в этот день выглядела очень хорошо, я несколько раз ловил ее взгляд и каждый
раз видел в нем одно и то же — благодарность, облегчение и ту материнскую настороженность,
которая никуда не девается даже тогда, когда дочь уже взрослая женщина и замуж выходит. Она
подошла ко мне перед церемонией, когда все еще суетились, музыка только настраивалась, а
бабушка уже готова была лично расставлять гостей по росту и степени важности.
— Артемий, — сказала она тихо, и я сразу понял, что разговор будет серьезный.
— Да.
Она посмотрела на меня долго, потом кивнула куда-то в сторону дома, где в окне мелькнула
белая фата.
— Ты ее любишь. Это видно даже слепому.
— Люблю, — ответил я без всякой осторожности. — Очень.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько усталой, выстраданной радости, что мне самому
стало трудно дышать.
— Тогда все хорошо, — сказала она. — Потому что я за нее уже почти не боюсь. А это, между
прочим, редкое чувство.
— Почти? — уточнил я.
— Ну я же мать, — пожала она плечами. — Совсем не бояться не умею. Но с тобой ей хорошо.
Это главное.
И после этих слов я почему-то почувствовал себя спокойнее.
Когда Полина вышла ко мне, я на секунду вообще перестал слышать все вокруг. Просто стоял и
смотрел, как она идет по дорожке между столов, света, музыки, разговоров, и думал только
одно: моя жена. Вот сейчас, через пару минут, уже официально. По-настоящему.
Она шла ко мне спокойно, уверенно, но я все равно видел, как у нее дрожат руки. А когда она
подошла совсем близко, я наклонился и тихо сказал:
— Ты очень красивая.
Она усмехнулась, но глаза у нее уже блестели.
— Я надеялась, ты начнешь не с этого, а с чего-нибудь торжественного.
— Все торжественное я подумал про себя. А это хотел сказать вслух.
— Тогда ладно, — шепнула она. — Засчитывается.
Сама церемония прошла как в тумане. Я помню ее руку в своей руке. Помню, как бабушка
вытирала слезы. Помню, как клан вдруг стал не тяжелой обязанностью, а огромной живой семьей,
которая шумно радовалась, смеялась, поднимала бокалы и смотрела на нас без всякой
настороженности. Помню, как Полина, уже после всех слов и поздравлений, прижалась ко мне
чуть крепче и прошептала:
— Все. Теперь официально можешь говорить, что я твоя.
— Я и так это говорил.
— Да, но теперь у меня нет аргументов, чтобы это отрицать.
— Неправда, — ответил я. — У тебя аргументы никогда не заканчиваются.
Она фыркнула и уткнулась носом мне в плечо.
Праздник тянулся до вечера. Столы ломились от еды, дети носились по саду, медведи спорили
так шумно, будто ругались, а на деле просто обсуждали мясо, бабушка требовала, чтобы мне
налили еще, мама Полины уговаривала ее наконец-то хоть немного присесть, а сама Полина,
кажется, успевала быть сразу везде. И все это время я смотрел на нее и не мог наглядеться.
Мне казалось, что если я отведу взгляд надолго, то пропущу что-то важное. Как она смеется.
Как поправляет волосы. Как кладет руку мне на плечо, проходя мимо.
Когда уже стемнело и гости начали понемногу расходиться, я наконец поймал ее в коридоре,
где она сняла туфли и, прижавшись плечом к стене, тихо простонала:
— Все. Я официально замужем и официально больше не чувствую ног.
Я подошел ближе.
— Значит, ходить уже не обязательно.
Она подозрительно прищурилась.
— У тебя сейчас очень хитрое лицо, Артемий.
— И совсем оно не хитрое.
— Нет, очень даже хитрое. Хитро-медвежье. И я его уже знаю.
— Поздно, — сказал я и, не слушая ее возмущенный вдох, подхватил ее на руки.
— Артемий! — она тут же вцепилась мне в шею. — Ты с ума сошел? Тут же люди ходят.
— И пусть ходят, ты моя жена, мне теперь вообще можно с рук тебя не спускать.