Страница 22 из 36
ясно — ему хочется ответить резко, но он не может. Или не рискует. Или и то и другое сразу.
— Артемий, — начал он глухо, — я разберусь.
— Уж разберитесь, — спокойно ответил тот. — Потому что следующий раз будет последним.
Я подошла к Артемию, взяла его под руку и тихо сказала:
— Бабушка устала. Нам надо ехать.
Он мгновенно повернул голову ко мне. И вот это было странно: секунду назад он стоял как
натянутая струна, жесткий, холодный, злой, а стоило мне к нему прикоснуться, как взгляд
сразу стал другим. Все еще напряженным, но уже живым, человеческим.
— Все хорошо? — спросил он так же тихо, будто у нас был отдельный разговор внутри чужого
шума.
— Да, — кивнула я. — Но ей правда нужно домой. И нам тоже.
Он еще секунду смотрел на меня, потом коротко кивнул, повернулся к мужчине напротив и
сказал уже совсем официально:
— На сегодня разговор закончен.
Тот молча наклонил голову. Девица так и не подняла глаз. А я неожиданно поняла, что злость
у меня уже почти прошла. Осталось только неприятное послевкусие и странная, тяжелая жалость
к бабушке.
Домой мы ехали почти молча. Бабушка сидела сзади, и я несколько раз оборачивалась, чтобы
посмотреть, не уснула ли она, но она не спала. Сидела тихо, сложив руки на сумочке, и
смотрела в окно. Не плакала, не вздыхала, ничего не говорила, и от этой ее тихости у меня
внутри все сжималось еще сильнее. Артемий тоже молчал. Только один раз, уже почти у дома,
спросил, все ли у нее в порядке.
— Доедем — будет в порядке. — Проворчала она.
Когда мы вошли в дом, она даже не стала задерживаться в гостиной, только остановилась на
секунду у лестницы, посмотрела сначала на меня, потом на Артемия и сказала очень спокойно:
— Вы посидите, дети. Я к себе пойду. Что-то утомилась я сегодня.
Это «дети» прозвучало так неожиданно мягко, что я сама чуть не расплакалась от усталости.
Артемий хотел, кажется, сказать что-то еще, но бабушка уже пошла наверх. Мы остались вдвоем
в гостиной.
Он сам пошел на кухню, поставил чайник, достал чашки, заварку, и я почему-то просто молча
наблюдала за ним. Обычно я в такие моменты обязательно вставляю что-то колкое, чтобы не
вязнуть в чужой серьезности, а тут не хотелось. Он двигался спокойно, но я уже знала,
насколько он напряжен. Я встала, чтобы помочь ему.
— Сядь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сам.
— У меня вроде руки-ноги на месте, могу и помочь, — пробормотала я по привычке, но все-таки
села.
— Я знаю.
Он принес чай, поставил передо мной чашку, сел напротив и не сразу поднял взгляд. Несколько
секунд просто крутил в пальцах ложку, потом все-таки сказал:
— Мне жаль, что так вышло.
Я посмотрела на него поверх чашки.
— Ты про что именно? Тут сегодня был такой насыщенный вечер, что надо уточнять.
Он коротко выдохнул, но не улыбнулся.
— Про бабушку. Про то, что она узнала вот так. При всех. И про то, что узнала не от меня.
Я немного помолчала, потом сказала:
— Вот за это тебе и правда должно быть жаль.
Он поднял на меня глаза.
— Передо мной тебе оправдываться не за что. Со мной ты с самого начала был честен.
Насколько вообще мог. А вот ей… ей ты позволил пожить в красивой картинке целые сутки, а
потом ее этой картинкой же и ударило.
Он потер ладонью лицо и устало откинулся на спинку кресла.
— Я не хотел ее расстраивать.
— Конечно не хотел. Но это же ничего не меняет, Артемий. Иногда люди врут не потому, что
злые, а потому, что боятся сделать больно. Только больно все равно потом становится. И
обычно еще сильнее.
Он смотрел на меня долго, потом тихо сказал:
— Ты сейчас говоришь как человек, который слишком хорошо это знает.
Я усмехнулась без особой радости.
— Я выросла в обычной семье. У нас там половина жизни строилась на том, что все друг друга
берегут странным образом, недоговаривают, а потом все вместе расхлебывают последствия. Так
что да. Знаю.
Он опустил взгляд в чашку.
— Я поговорю с ней завтра утром.
— Не как альфа, — напомнила я. — А как внук. Просто внук. Она тебя любит не за статус.
— Сложно быть просто внуком, когда все привыкли, что ты все за всех решаешь.
— Можешь ночью потренироваться, — сказала я уже мягче. — А то ты как-то слишком уверенно
решил, что в этой жизни можно быть только медведем. Иногда полезно побыть человеком.
На этот раз он все-таки слабо улыбнулся.
— Это ты мне сейчас читаешь воспитательную лекцию?
— Конечно. Кто-то же должен.
Он покачал головой, взял чашку, сделал глоток, потом снова посмотрел на меня и сказал уже
совсем тихо:
— И все-таки прости.
Я поставила чашку и ответила не сразу.
— Я не злюсь на тебя. Не так, как должна была бы, наверное. Меня эта девица больше
взбесила. Хотя, если честно, когда бабушка на нас посмотрела… мне хотелось провалиться
сквозь землю.
— Мне тоже, — признался он.
— Тебе тоже?
— Полина, — он чуть склонил голову, и голос у него стал спокойнее, глубже, — я не железный.
И бабушку я люблю. Даже если не всегда это показываю так, как надо.
Я кивнула. Это я уже и так поняла.
Мы еще немного посидели с чаем, уже не разговаривая всерьез, а просто изредка
перебрасываясь короткими репликами про то, что день был слишком длинный, люди — слишком
шумные, а бабушка — слишком проницательная. И именно эта усталая, почти домашняя тишина
между нами вдруг оказалась одной из самых странных вещей за все время. Потому что еще пару
дней назад мы были друг для друга мужчиной и женщиной по договору, а сейчас сидели поздно
вечером, пили чай после семейной драмы и молчали так, будто давно научились это делать
вместе.
Спать мы разошлись по разным комнатам без всяких обсуждений. Играть влюбленную парочку уже
было не перед кем, да и сил на это не осталось. Он только проводил меня взглядом до двери, и
в этом взгляде было что-то такое, отчего я слишком поспешно пожелала ему спокойной ночи и
закрылась у себя.
Комната встретила меня прохладой и этой огромной кроватью. Я переоделась, легла, натянула
одеяло повыше, перевернулась на один бок, потом на другой, потом снова на спину и только
через несколько минут поняла, что именно меня раздражает.
Тишина.